СЕЗОН РОСТА, ЦИКЛ 78920

Кейд не вернулся, и в отличие от его прошлого отсутствия, в этом не был виновен страх потерять меня. Я чувствовала это всем своим существом. Что-то было не так, и с каждой ночью, проходившей без его появления у моего окна, этот ужас лишь рос, пока холодный пот не покрыл мою кожу, а желудок не свело от тревоги.

Матрас прогнулся, выдергивая меня из сна, и я отскочила от непрошеного гостя так резко, что чуть не свалилась с кровати. Облегчение окатило меня волной, стоило осознать, кто именно лежит рядом, но оно быстро увяло, стоило мне взглянуть на его лицо. Капли пота выступили на его лбу, размазывая сажу, обрамлявшую его усталые глаза. Напряжение сковало мои мышцы от его вида, ведь прежде он никогда не ложился на мою русскую кровать. Мои чувства рвались насладиться этим разрушенным барьером, но его окаменелая поза кричала об опасности, крадя всю радость от пробуждения рядом с его головой на подушке. Его мощная фигура заполняла собой весь матрас. Его тревога поглощала меня целиком, заглушая приветствие, и все, что я могла делать — это смотреть на его профиль.

— Что-то случилось? — Его опасно низкий голос наконец нарушил тишину, но он упорно отказывался смотреть на меня.

— О чем ты? — прошептала я, из-за подступающего страха едва справляясь со словами.

— Охрана храма изменилась, и я больше не мог пробраться внутрь. Я пытался две недели, пока не нашел брешь в их защите, да и то преуспел лишь благодаря благословению Вараса.

— Я не…

— Они знают? Они о чем-то догадываются? — перебил он меня.

— Не думаю. — Я так хотела разгладить складки тревоги на его лбу. — Все идет своим чередом, и Варас скрывает твои передвижения от Хрейнасты, разве нет?

— Да. — Он указал на свою раскрашенную кожу. — Но, Селла, мне это не нравится. В атмосфере храма что-то изменилось, и я не знаю, как часто у меня получится незаметно ускользать сквозь эти щели. Я никогда не прощу себе, если мои действия подвергнут тебя опасности.

— Они ничего о тебе не знают, клянусь. Все в… — Мой голос оборвался, задушенный леденящим ужасом.

— Что? — Он резко повернулся, заглядывая мне в глаза.

— Призвание. — Эти слова застряли во рту едкой желчью. — Мне исполняется двадцать один в Сезон Жатвы.

Тело Кейда мгновенно окаменело.

— Жатва уже… — Ему не нужно было продолжать. Мы оба знали, как стремительно она приближается.

— Когда душа Хрейнасты покидает один сосуд, чтобы вселиться в другой, ее дух становится уязвимым. Перенос занимает секунды, но эти мгновения оставляют ее обнаженной и незащищенной. Храм готовится к моему призванию.

Дыхание Кейда сбилось, и он снова уставился напряженным взглядом в потолок, а его могучее тело вдруг показалось мне таким маленьким рядом со мной. Его отчаяние можно было ощутить физически, и я больше не могла сопротивляться его притяжению. Мои пальцы сами собой потянулись вперед, скользнув по его щеке, пока не нашли шрам на его губах. Мое дыхание перехватило от соприкосновения этой грубой неровности с мягкостью кожи — это было одновременно всем тем, что я воображала, и совсем не тем, чего ожидала.

— Не надо. — Кейд перехватил мое запястье и отнял мою руку от своего лица, а его хриплый голос звучал тяжело и сурово.

— Прости. — Моя грудь опала от его отказа. — Ты однажды говорил, что я могу прикоснуться к нему, но мне следовало спросить заранее.

Я попыталась отстраниться, но его хватка не ослабла. Его кулак приковал мою руку к его груди, и под моей ладонью дико колотилось сердце.

— Только не туда, — произнес он так, словно эти слова причиняли ему боль. — Куда угодно, только не туда.

— Прости, — прошептала я, сгорая от стыда за то, что задела его больную тему. — Я не подумала.

— Дело не в этом… — Он с трудом выдавливал слова, его тон был жестче, чем я когда-либо слышала, и какое-то время мы оба молчали. Ни один из нас не шелохнулся, пока он крепко прижимал мою руку к своей грохочущей груди.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу ощутить вкус твоих губ, — признался он, и его лицо исказилось так, будто он не говорил, а вырывал собственное сердце. — Ты не понимаешь, как отчаянно я жажду прикоснуться своими губами к твоим, прижать твое тело к своему. Мой самоконтроль опасно балансирует на краю пропасти, и единственный способ удержать его от падения — держаться на расстоянии. Я отказываюсь брать у тебя то, что не смогу вернуть, и хотя я считаю, что твои обеты были навязаны тебе насильно, я не стану тем, кто их нарушит. С со мной ты чиста. В безопасности со мной. Защищена со мной, но прошу, не дави на меня. Если ты надавишь, я не смогу устоять.

Он отвернулся к стене, словно даже взгляд на меня краем глаза был слишком сильным искушением.

— Только не туда. Не в губы. — Его грудь вздымалась так тяжело, будто я ударила его. — Куда угодно, только не туда, иначе я сломаюсь. Я не могу сломаться, но я боюсь, потому что я так близок к капитуляции.

— Кейд?

Его пальцы сильнее сжались на моем запястье, пока он боролся с собой.

— Пожалуйста, не надо. Я не могу любить тебя. Не так. Не тогда, когда я тебя потеряю.

Он оттолкнул мою руку, и отсутствие его тепла оказалось больнее, чем его хватка, а потеря этого тепла убедила меня изменить всё.

— Кейд.

Я скользнула ладонью по его щеке и повернула его лицо обратно к себе.

— Селла, прекрати. — Он умолял, его всего трясло.

— Я люблю тебя, — произнесла я с абсолютной уверенностью. Чистой, сильной и несокрушимой. — Любить тебя — это не грех, и это не делает меня недостойной. Любить тебя — это первый выбор в моей жизни, который я сделала сама, так что когда я говорю это, пойми: я делаю это всем сердцем. Я выбираю тебя, и я не могу шагнуть в свое будущее, не узнав, какова на вкус любовь к тебе. Ты так полностью заполнил мое сердце, что в нем не осталось места ни для чего другого.

— Селла…

— Я люблю тебя.

Я мягко улыбнулась, и лунный свет заплясал на нашей коже, пока мы лежали так близко и в то же время так бесконечно далеко друг от друга. Мое сердце грозило выпрыгнуть из груди, но этот трепет не шел ни в какое сравнение с моей тоской. Впервые за двадцать циклов я сама проложила свой путь, и жизнь еще никогда не казалась мне такой прекрасной.

— Ты услышал меня? — прошептала я, когда он замер под моим прикосновением. — Я люблю тебя, Кейд.

Кейд бросился ко мне, словно воин на поле боя, и его рука с неотвратимой силой ухватила меня за затылок. На мгновение он поддался воле своего желания, но затем здравый смысл взял верх. Его движения замедлились, когда он мягко притянул меня к себе, и когда наши грудные клетки соприкоснулись, воздух со стоном вырвался из моих легких.

— Это слишком? — спросил он, чашеобразно обхватив мое лицо своими сильными ладонями. Его сердце колотилось о мою грудь, и хмельной дурман этого мгновенья грозил утопить меня. Это было и слишком много, и недостаточно одновременно, и я инстинктивно вцепилась в воротник его рубашки, чувствуя мышцы, опьяняюще скрывавшиеся под тканью.

— Да, — призналась я, но когда он начал отступать, я подалась вперед, не позволяя ему сбежать. — Ты любишь меня?

— Ты — моя богиня, — его низкое признание прокатилось рокотом по ребрам, вибрируя на моей коже. — Ты то, о чем я молюсь, чему поклоняюсь, что обожаю.

— Тогда докажи, — бросила я вызов, и этого разрешения моему вору оказалось более чем достаточно.

Он сократил разделявшее нас расстояние, и его губы коснулись моих с жадностью голодного человека, но поцелуй при этом был мягким и святым. Неожиданное тепло свернулось тугим кольцом у меня в груди, и я ахнула, испугавшись собственной прорвавшейся нужды. Услышав этот звук, Кейд углубил поцелуй, а его пульс зачастил с опасной силой. Его прикосновение было трепетным, полным уважения и любви, но я чувствовала войну, бушевавшую в его груди. Его тоска рвалась на свободу, однако он сдерживал свои порывы, и от этого осознания моя любовь лишь возросла. Он пообещал, что со мной я в безопасности, и этот поцелуй скрепил его клятву. Он не давил. Он не брал чужого. Он не проявлял неуважения. Кейд боготворил меня с невинностью этого объятия, и это была чистейшая форма экстаза, которую мне доводилось испытывать. Слезы защипали глаза от этой красоты, и я отпустила его рубашку, чтобы крепко обнять в ответ.

— Прости. — Кейд резко отпрянул, когда мои слезы упали на его щеку, решив, что я отстраняюсь, а не прижимаюсь ближе. — Я не хотел…

— Не останавливайся. — Мои пальцы запутались в его темных волосах, зарываясь в мягкие пряди, и я со вздохом наслаждения закрыла глаза. Как часто я смотрела на него, мечтая убрать волосы с его лба? Это желание наполняло мои сны, но воображение меркло перед суровой реальностью. — Никогда не останавливайся.

Он исполнил мою мольбу, пробуя меня на вкус так, как я и представить не могла, целуя женщину. Моя грудь вздымалась в такт его дыханию, они слились воедино, пока я не перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он. Его рука опустилась с моего лица, прижимая меня крепче. Мои пальцы сильнее сжались в его волосах, и я отчетливо поняла: я на своем месте. Он был моим миром, а я — его домом.

— Это тот момент, который я унесу с собой в могилу, — прошептал Кейд мне в губы перед тем, как отстраниться.

Я мгновенно ощутила нехватку его тепла, но поняла его решение отступить. Наш поцелуй был самой магией. Он доказывал, что в его объятиях я дома, но даже эта невинная чистота оказалась для меня слишком сильной. Мои щеки пылали, сердце билось сбивчиво и дико. Я не справлялась с эмоциями, захлестнувшими мою душу, и он почувствовал мою потребность переварить случившееся. Большинство на его месте разочаровалось бы столь целомудренным поцелуем, но мой мир взорвался в ту самую секунду, когда наши губы соприкоснулись. Мое тело горело огнем, которого я не понимала, и мне хотелось большего. Я хотела всего с Кейдом, но слезы все не останавливались. Дамба внутри моей души рухнула, и я впервые поняла, как прекрасна любовь. Я так долго жила без нее, что ее внезапное присутствие сделало меня совершенно беспомощной.

— Не плачь. — Он смахнул влагу с моих щек. — Ты не сделала ничего дурного.

— Я плачу совсем по другой причине. — Я прижалась к его боку, и он инстинктивно обнял меня так, будто мы всегда существовали именно так. — Мать редко обнимала меня перед тем, как отдать Хрейнасте. — Кейд неуютно напрягся от моего признания, и я притянула его ближе, не уверенная, делаю ли это ради его утешения или своего собственного. — Стоило мне стать послушницей, как она вообще перестала прикасаться ко мне. Я так давно не знала ласки, что совсем забыла, каково это. В этом храме нет любви. Ни тепла, ни нежности. По крайней мере, для меня. Так что я плачу не от чувства вины. Я плачу потому, что наконец-то поняла, что значит быть важной для кого-то не просто из-за своей внешности.

Я ждала, что Кейд ответит, но когда в ответ воцарилась лишь тишина, я чуть приподнялась, чтобы заглянуть ему в лицо. Он смотрел на потолок, упорно избегая моего взгляда. Я уже открыла рот, чтобы спросить, что не так, но замерла, заметив их. Слёзы. Его глаза блестели от влаги, размывая сажу на лице. Я молча смотрела, как он плачет, и сила этого мгновения глубоко запала мне в душу, оставшись там навсегда. Кейд был первым человеком, пролившим слезы из-за меня, и я дала ему время пережить тяжесть моего признания. Я следила за каждой слезинкой, упавшей на мою подушку, и его печаль казалась мне ценнее улыбок благочестивых верующих, ежедневно проходивших мимо меня. Когда я больше не могла выносить его боль, я коснулась губами его влажных щек. Они пахли солью и скорбью, и как сильно я ни хотела избавить его от этой муки, его горе доказывало, как сильно он дорожит мной. Это смиряло, и когда он наконец заключил меня в объятия, прижав к своему грохочущему сердцу, он с запредельной, разрывающей сердце нежность поцеловал меня в макушку.

— Я люблю тебя, Селла, — прошептал он мне в волосы. — Ты владеешь мной. Я весь твой. Навеки.