СЕЗОН ОТТЕПЕЛИ, ЦИКЛ 78920

Сажа вокруг глаз Кейда едва скрывала синяки. С тех пор как он забрался в мою комнату, он почти не произнес ни слова, и мои пальцы так и чесались откинуть его волосы назад и заключить его в объятия. Не потому, что я желала согрешить. Не потому, что он был запретным плодом, манящим на недосягаемом расстоянии. Я хотела обнять его, потому что каждый дюйм его тела шептал о перенесенной им боли. Мне безумного хотелось утешить его и забрать его страдания. Обычно во время визитов он рассказывал о своих приключениях, но теперь он молча прислонился к стене. Сказал лишь, что успешно выполнил задание, но дорогой ценой.

Без предупреждения Кейд встал и открыл окно. Одетый в черное, с волосами чернильными, как полночное небо, с лбом, покрытым пеплом, он был демоном ночи, ангелом грации. Он двигался с ловкостью и силой, его властное присутствие казалось почти неестественным. Все в нем — от иссеченных шрамами губ и затвердевших мышц до золотистых искорок в глазах — кричало об опасности, сплетало истории во тьме. И все же я могла бы смотреть на него до конца своих дней и ни капли не испугаться. Он стал моей любимой частью существования, вдыхая жизнь в уголки моей души, которые давно умерли. За столь короткое знакомство этот потрясающий мужчина вырезал рваную рану в моем сердце и зарылся глубоко внутри. Это было грубо и кровоточаще, все еще саднило на месте разрыва, но я крепко держала эту боль. Я никогда не хотела освободиться от него. Я не могла объяснить его значимость для меня. Он был вором. Чужаком. Грешником, но он звал меня так, как, я и не думала, одна душа может звать другую. Возможно, все дело было в моей наивности и одиночестве, но что-то надломилось внутри меня. Надломилось, треснуло и разбилось вдребезги. Я уже никогда не буду прежней.

Мое сердце упало, когда Кейд стал выбираться в ночной воздух. Его визит оказался слишком коротким, едва заметным вздохом в моей удушливой неделе, и я была совершенно не готова отпускать его в большой мир. Я приготовилась к ужасному прощанию, но затем его уставший взгляд встретился с моим.

— Идем. — Он жестом поманил меня за собой. — Теперь, когда лед растаял, ты вполне справишься с подъемом.

— Подъемом? — испугалась я. — Я не могу покинуть храм.

— Мы не уходим. Я хочу показать тебе, как я пробираюсь внутрь. — Он согнул пальцы, подзывая меня ближе. — Давай заберемся на крышу. Там есть ровная площадка, где нас никто не заметит, и оттуда виден весь Сент-Энт. Пойди со мной, Селла, прошу.

Я пошла бы за ним куда угодно, стоило ему лишь попросить.

— Я научу тебя карабкаться, — произнес он, пока я направлялась к окну. — Я научу тебя всему, чему захочешь.

Мне хотелось, чтобы он научил меня всему, но я боялась выйти из своей комнаты. Каждая секунда, проведенная с ним, была актом неповиновения — бунтом против призвания, с которым я была связана. И все же щемящее одиночество прожгло в моей душе дыру, которую присутствие Кейда заполняло так пронзительно и до конца, что края этой раны трещали по швам.

— Я не позволю тебе упасть. — В его глазах плескалось отчаяние, когда он умолял меня довериться ему, и впервые у меня возникло отчетливое ощущение, что Кейд нуждается во мне гораздо сильнее, чем я в нем.

— Дело не в этом, — ответила я, делая шаг ближе. — Ты не сможешь меня поймать, но дело не в этом.

Он вздрогнул, и мои слова напомнили ему о том, насколько одинокой была моя жизнь.

— Тогда я уйду.

— Мне страшно, — выпалила я до того, как его черные волосы скрылись из виду. — Это… — я обвела рукой пространство между нами, — …не то, кем я являюсь. Я предназначена Хрейнасте, и каждый раз, когда ты предлагаешь мне свою дружбу, я чувствую, как моя душа разрывается надвое. Богиня уже заявила на меня права. Я ничего не могу дать тебе.

— Я ничего не хочу у тебя забирать. — Убежденность укрепила его голос. — Я хочу отдать тебе все. Я здесь не для того, чтобы нарушать твои обеты. Одинокая девочка просто помогла одинокому мальчику, и мне нравится свет в твоих глазах, когда мы вместе. Как это может быть грехом? Как желание быть твоим другом может быть неправильным?

— Я должна оставаться чистой. — Мои стены рушились.

— И ты останешься. — Он улыбнулся. — Я не отниму этого у тебя. Я не заберу у тебя ничего, что ты не отдашь добровольно. Если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду, и, несмотря на все разочарование, больше не вернусь.

— Зачем ты навещаешь меня? — Я искала хоть какую-то причину принять его предложение. Отослать его и забыть его иссеченные губы и солнечную улыбку.

— В этом мире есть жестокость. Жестокость, которую ты никогда не видела, но я — да. Ненависть, смерть и разрушение, но есть и покой, и я нахожу его с тобой. Ты — мой первый настоящий друг.

— Ты — единственный друг, который у меня когда-либо был. — Я сломалась под тяжестью этого признания.

— Так поднимись со мной. Всего лишь на крышу. — Он поманил меня вперед. — Клянусь священным огнем Вараса, я не притронусь к тебе.

«Будь смелой!» — кричал мой дух. Будь смелой. Будь смелой. Будь смелой. Я шагнула к окну.

— Ставь руки и ноги туда же, куда и я, — проинструктировал Кейд. — Этот подъем простой.

Он взмыл вверх, и его мощное тело взбиралось по стенам храма так, словно он состоял из дыма, а не из плоти. Я заглушила мольбу в животе, умолявшую меня вернуться в безопасность, и последовала за ним. Он был воплощением грации, в то время как я — полным бедствием, но его слова оказались правдой. Подъем не составил труда, и уже через несколько минут мы стояли под усыпанным звездами небом.

Прохладный воздух коснулся наших тел. Лед наконец отступил, и Сато, Богиня Урожая, окружила нас медленно оттаивающим ветерком. Земля все еще выглядела мрачной, деревья стояли обнаженными, но они гудели от предвкушения, пока она готовилась к грядущему плодородию. Земля умерла, готовясь к своему перерождению, и именно так я чувствовала себя, стоя на этой крыше рядом с высоким Кейдом. Встреча с ним породила во мне что-то совершенно незнакомое. Я лишь надеялась, что этот урожай станет благословением, а не проклятием.

— Ты всегда хотела присягнуть Хрейнасте? — спросил он, нарушая тишину.

— Мои родители пообещали меня ей при рождении, а затем отдали под ее защиту, когда мне исполнилось десять.

Он посмотрел на меня в шоке.

— Это была не твоя воля?

— Конечно, моя. — Я отступила назад, создавая дистанцию как защитный барьер, отстраняясь от собственных эмоций. — Служить Чистейшей — это привилегия. Как я могу хотеть чего-то еще?

— Я не это имел в виду, — смягчил тон он. — Присяга богам — это обязательство на всю жизнь. Это и честь, и жертва, а жрицы Хрейнасты призваны жить более святой жизнью, чем большинство остальных. Это слишком большой груз для ребенка, которого заставили сделать выбор. Большинство храмов отказывают детям, призывая их подождать до подросткового возраста, чтобы осознанно заявить о своем решении, когда они достигнут совершеннолетия.

— Меня никто не заставлял, — возразила я.

— Значит, ты довольна своим призванием? — Я видела, что он мне не верит, но ради меня он сменил тему. — Это хорошо.

— Да, — произнесла я вслух. — Нет. Я хочу коснуться твоей покрытой шрамами губы и почувствовать обезображенную плоть под своими пальцами, — кричала я про себя.

— Это… Впрочем, неважно. — Он присел.

— Что это? — Я последовала его примеру, сохраняя дистанцию.

— Правда ли, что когда Хрейнаста вселяется в тело, душа сосуда перестает существовать, пока богиня не покинет его?

— Они не перестают существовать.

Он с облегчением выдохнул.

— Слава Варасу.

— Душа не исчезает, а погружается в сон. Хрейнасте не нравится, когда другие существа разделяют ее тело и разум, поэтому человеческий дух уходит вглубь себя, пока богиня считает свое служение незавершенным, — объяснила я, и он посмотрел на меня с ужасом.

— Ты называешь это сном, но в конечном итоге все сводится к одному и тому же. Женщины исчезают на десятилетия. В один день они есть, а в следующий их уже нет.

— Все боги требуют жертв, — сказала я. — Служение первозданным требует отдавать себя целиком. Если Хрейнаста потребует этого от меня, для меня будет честью подарить ей свое тело.

— Но она может и не выбрать тебя. — Надежда озарила лицо Кейда. — Здесь есть и другие подготовленные сосуды.

Мне не хотелось говорить ему правду. От него исходила волна тревоги, и впервые за мои двадцать циклов я по-настоящему задумалась над тем, что значит подчиниться Хрейнасте. Меньше чем через один цикл я достигну совершеннолетия, и богиня просто выжидает время. Всего через несколько сезонов я исчезну. Я буду спать десятилетиями, ничего не испытывая, ничего не чувствуя, а затем в один прекрасный день вынырну наружу в теле, слишком старом для моей молодой души. Хрейнаста бросит меня ради кого-то моложе и красивее, и я проснусь разбитой и поседевшей. Я не узнаю себя. Мои иссиня-черные волосы исчезнут. Кожа покроется морщинами, а суставы станут жесткими. Я никогда не позволяла себе представлять будущее, которое ждет меня впереди. Я была рождена для этой цели, сбережена для этой богини. Это было все, что я знала, все, что я когда-либо буду знать, но страх Кейда просочился в меня, отравляя мой дух. Впервые опасение пробило трещины в моей броне.

— Ты всегда останешься ее жрицей, но она может тебя не выбрать? — повторил Кейд, и мне так захотелось солгать ему. Подарить другу покой и уверить его, что он меня не потеряет.

— Она уже заявила на меня права, — ответила я. Я должна была сказать ему правду. Так было лучше. Возможно, это уберегло бы его от возвращения, от искушения жизнью, полной чего-то большего, чем пустота. — Когда мне исполнится двадцать один, Хрейнаста вселится в мое тело.

— Сколько тебе лет? — Его голос звучал так тихо, что его едва можно было расслышать.

— Двадцать.

Он судорожно втянул воздух.

— У тебя остался всего один цикл.

Я кивнула, но он ничего не ответил. Он сидел на прохладном ветерке под луной, и тусклый свет облачал его в красоту. Я смотрела на ночного демона, который украл мою душу и завладел моими тайными желаниями. Я смотрела на грешника, который заставил меня взглянуть правде в глаза относительно моего будущего, на заботливого друга, которого я потеряю через год.

— Я помогу тебе прожить целую жизнь за грядущие сезоны, — прошептал он. — Я сделаю их лучшими днями твоей жизни.

Кейд сдержал свое слово. По мере того как Сато растапливала землю, мой вор возвращался так часто, как только мог, бесшумно проскальзывая мимо любой защиты, которую предлагал храм Хрейнасты. Он действительно был благословлен Варасом, достоин самого Великого Вора.

Кейд пробирался в мою комнату каждый раз, когда Варас не требовал его услуг. Иногда он приходил ко мне полным энергии и жизни. В другие разы сажа вокруг его глаз стиралась, его конечности были охвачены усталостью, а тело покрывали синяки. И все же он приходил. Он рассказывал мне каждую историю, какую знал. Он заставлял меня подниматься на крышу, чтобы мы могли увидеть весь Сент-Энт, пока он шептал тайны священного города. Чем больше мы карабкались, тем сильнее я становилась, и мы исследовали все новые места: спускались в сады, балансировали на стропилах, прятались в нишах. Каждая ночь была приключением, и хотя мы никогда не покидали территорию храма, он показывал мне такие вещи в моем собственном доме, которых я никогда раньше не замечала.

Кейд лежал рядом со мной под убывающей луной. Скоро взойдет солнце, и мы слишком сильно испытывали удачу. Я еще не ложилась спать. Жрицы придут за мной через несколько часов, но я не могла оторваться от него. Прошел уже месяц с тех пор, как он впервые уговорил меня подняться на эту крышу, и между нами что-то изменилось. Он больше не был запретным чужаком, прячущимся в моей комнате. Он был моей жизнью, моим дыханием и надеждой. Моим лучшим другом, и от этого сердце щемило. Единственным другим человеком, с которым я находилась так близко, была моя мать. Она заботилась обо мне в те десять циклов до того, как храм забрал меня, но я не помню, чтобы от нее исходило такое тепло, как от Кейда. Его привязанность сокращает наше физическое расстояние, но у моей матери не было ничего подобного, даже когда она прикасалась ко мне. Возможно, все потому, что она знала мое будущее. Она знала о душе, которую я потеряю, чтобы стать сосудом Хрейнасты. Может быть, она боялась привязываться, не желая любить ребенка лишь для того, чтобы отправить его в изгнание? С тех пор как Кейд ворвался в мою жизнь, я то и дело задавалась вопросом: а не отец ли заставил ее принести эту жертву? Его статус ставил его в центр общественного внимания, и многие стыдили его за то, что он не пожертвовал никем из детей на служение богам. Неужели он отдал меня матери лишь для того, чтобы моя жертва умиротворила народ?

Я отогнала эту мысль и повернулась к Кейду. Он был намного крупнее меня, и шрам, рассекавший левую сторону его рта, приковывал к себе мое внимание.

— Ты можешь прикоснуться к нему, — усмехнулся он, и от его улыбки задвигалась искривленная плоть. — Если хочешь, конечно. Я знаю, что тебе нельзя никого трогать, но меня — можешь. Даже если ты никогда этого не сделаешь, у тебя есть мое разрешение. С со мной ты в безопасности.

— Я знаю, — произнесла я, перевочась на бок и придвигаясь ближе к его лицу. — Но я не могу.

Он добродушно пожал плечами, глядя на меня. — Ты вечно на него пялишься.

— Нам нельзя иметь шрамы, — объяснила я, смущенно отводя взгляд от обезображенной кожи. — Если послушница или жрица получает шрам, ее отстраняют от службы, так что я никогда раньше их не видела, особенно таких, как твой.

— Посмотри на меня, — мягко приказал он, и мои глаза снова вернулись к его прекрасному лицу. — Не стыдись. Мне нечего от тебя скрывать.

— Это больно? — выпалила я, прежде чем успела себя остановить.

— Было. Клянусь богами, как больно. Но больше нет.

— Это единственный твой шрам?

— Нет, но Хрейнаста была бы не в восторге, если бы я показал тебе остальные.

Я рассмеялась, внезапно заинтересовавшись, где именно на его точеном теле прячутся эти изъяны, и он подмигнул мне, словно прекрасно понял, о чем я думаю.

— Как ты его получил? — спросила я, пытаясь — и безуспешно — прогнать румянец с щек.

— Я… — он замолчал. — Это история не для тебя.

— Почему нет? — Вопрос сорвался с моих губ сам собой.

— Ты… — Он сделал паузу, словно подбирая слова, чтобы не ранить меня. — Ты чиста и окружена красотой. Все в тебе прелестно, добро и полно чудес. Моя история — уродлива. Я не хочу пачкать тебя своим прошлым. Ты не заслуживаешь этой тьмы.

— Не надо, — прошептала я. — Не делай этого. Не отрезай меня от своей жизни только потому, что считаешь, будто я не справлюсь.

Он посмотрел на меня с такой печалью в глазах. Я ненавидела это. Мне хотелось встряхнуть его, но я лишь крепко сжала кулаки.

— Я человек, — взмолилась я. — Обращайся со мной как с человеком.

— Селла…

— Я не вещь. — Я села, чувствуя, как внутри пульсирует гнев. Не на него, а на то, как все — кроме него — заставляли меня чувствовать себя нелюдем. — Я не пуста, по крайней мере пока. Я все еще я, все еще человек. Все остальные вычеркнули меня из своей жизни. Мои родители. Мои братья и сестры. Даже другие сосуды — из-за зависти к моему положению. Для всех, кроме тебя, я просто вещь. — Слезы грозили хлынуть по моим щекам. — Для тебя я настоящая, так не превращай меня в объект, которым можно только любоваться и полировать. Не сейчас.

— Селла, я… — Он приподнялся и подвинулся ближе, пока наши плечи почти не соприкоснулись. Все, что мне нужно было сделать — это слегка податься вперед, и мы бы соединились.

— Мой отец был влиятельным человеком в Сент-Энте. Он и сейчас такой, — Кейд наконец открыл правду. — Но моя мать была никем. Женщиной, которую он использовал и выбросил, как мусор. Она умерла, когда я был ребенком, на смертном одре признавшись, чье семя породило меня. Она надеялась, что если я приду к нему, он сжалится над своим сыном и спасет меня от нищеты. Она ошиблась, и я рад, что она не дожила до этого.

— Это он сделал с тобой? — я уставилась на его губы, на те самые безупречные губы с длинным белым шрамом, которые так и просили моих пальцев.

— Нет, — он покачал головой. — Он вышвырнул меня на улицы выживать в одиночку. Я воровал, чтобы прокормиться, наверное, мне было суждено стать вором, — он безрассудно усмехнулся. — Когда я был подростком, еще тощим и жилистым, я обокрал не того рыночного торговца. Я был слишком голоден, чтобы соображать здраво, и ничего не спланировал. Это стоило мне дорого. Торговец оказался огромным мужиком и поймал меня, когда я попытался сбежать с едой. Он… — Кейд замолчал и тронул пальцами рот.

— Если тебе слишком больно, можешь не рассказывать, — предложила я. — Я просто имела в виду, что не хочу, чтобы ты от меня прятался.

— Я хочу рассказать. — Его выражение лица поглотило меня целиком. — Я хочу, чтобы ты знала обо мне все. Я хочу, чтобы ты присутствовала в каждой частичке моего существа. Ты — единственный человек, который у меня есть, — он покраснел от этой горькой правды. — Ты мой единственный друг. Единственный человек со времен мамы, которому не все равно, живу я или умираю, и я хочу, чтобы ты знала меня настоящего.

Я прижала ладонь к крыше, опасно близко к его руке.

— Я бы забрала твою боль, если бы могла, — прошептала я.

— Мне бы этого хотелось, — он выпрямил руку так, что между нашими пальцами остались считанные сантиметры. — Торговец прижал меня к земле, а я умолял о пощаде. Я все еще был мальчишкой, голодным мальчишкой, а он был слишком тяжелым. Я кричал, вымаливая прощения. Умолял со слезами на глазах. Я был так голоден, так голоден, но он вытащил из-за пояса нож и сказал: «Тогда я избавлю тебя от твоего рта».

Кейд поднял руку и провел пальцами по длинному шраму.

— Он полоснул меня по губам. Думаю, он собирался срезать их начисть, но какой-то незнакомец стащил его с меня. Он впечатал того мужика лицом в грязь, а затем ушел, не сказав ни слова. Я поплелся за своим спасителем, истекая кровью и слезами, прямо к Дому Вараса. Это был последний раз, когда я видел Великого Вора, пока он официально не принял меня в свою гильдию. Я тогда не понимал, но это был сам бог, спасший меня от того торговца, и он сказал мне: если уж я собрался воровать, то делать это нужно как положено.

Слезы брызнули из моих глаз, и я смахнула их, прежде чем снова опустить руку на крышу. Влага оставила темное пятно на камне, и Кейд, стараясь не касаться меня, легонько провел пальцами по мокрым следам.

— Вот почему я стремился стать лучшим. Я страстно хотел быть достойным Вараса. Я не знал, что это он меня спас, пока не принес ему в жертву твое платье, и он явился сам. Он спас меня, и я захотел быть похожим на него. Вором и воином. Кем-то, кого никто не сможет ранить. — Он многозначительно посмотрел на меня. — У меня есть шрамы от тех, кто пытался, но с годами ранить меня удавалось все реже и реже. А твои слезы? Они причиняют самую сильную боль. Из всех людей на свете именно ты обладаешь властью ранить меня больнее всего.

— Почему? — Его слова меня встревожили.

— Потому что я наконец нашел душу, которая звучит в унисон с моей, друга, не похожего ни на кого из тех, кого я встречал, а из-за меня ты плачешь. Я не могу забрать тебя отсюда. Я не могу коснуться тебя, а через цикл я тебя потеряю.

Его слова напомнили мне о матери. Не поэтому ли она держала меня на расстоянии вытянутой руки? Кейд с головой бросился в нашу связь, и в итоге он неизбежно обгорит. Я же и вовсе исчезну — по крайней мере, на десятки лет. Моя мама была умна. Она уберегла себя от этой боли.

— Солнце восходит. — Кейд резко поднялся на ноги, давая понять, что наше время вышло.

— Ты вернешься? — спросила я, внезапно испугавшись, что он защитит себя так же, как моя мать, отгородившись от мучительного зрелища — видеть мое тело без моей души внутри.

— Конечно. — Он улыбнулся. Грустно, но искренне. — Я даже вернусь, когда ты будешь старой и поседевшей, а Хрейнаста бросит тебя ради другой. Это может занять время, но я всегда буду приходить за тобой.