Вейн хандрит. Он сидит в одном из кожаных кресел, локоть опирается на подлокотник, сигарета зажата между средним и указательным пальцем, кончик тлеет, дым поднимается в воздух тонкими ленточками.

У меня те же способности, что и у него, чувствовать всё, что он чувствует, но он куда лучше умеет закрываться от меня, чем я от него, так что мне остаётся только догадываться.

— Ты злишься на Пэна, — говорю я, стараясь, чтобы в голосе не звучал вопрос. С Вейном мне всегда хочется звучать уверенно.

Он подносит сигарету ко рту и затягивается. Говорит на выдохе, и дым вырывается облаком:

— Он ведёт себя безрассудно.

— Он боится, — признаюсь я, и меня саму слегка шокирует осознание, что это правда.

— Да, — говорит Вейн. Он закрывает глаза и вздыхает. — Сколько я знаю Питера Пэна, он был в бесконечной, беспокойной погоне за своей тенью, и теперь, когда он её вернул, мне кажется, он не знает, как дышать. Ему всё равно не хватает покоя.

— Ты его за это винить будешь? — я пересекаю комнату к Вейну, но останавливаюсь у журнального столика, скрестив руки на груди. — То, что Динь-Динь вернулась к жизни, это, знаешь ли, довольно серьёзная хренотень.

Вейн фыркает, и дым выходит у него из ноздрей.

— Грязный у тебя ротик, Дарлинг.

— Не люблю, когда ты так меня называешь.

Он поднимает на меня взгляд, его фиолетовый глаз вспыхивает, отвечая на вызов в моём голосе.

— Почему?

— Потому что звать меня Уин — это то, чего остальные не делают.

— Хочешь, чтобы мы были особенными, да, Дарлинг?

Явно я просчиталась. Теперь он знает, что может использовать это против меня, чтобы ставить на место.

Отбросив осторожность к чёрту, я сокращаю расстояние между нами и забираюсь к нему на колени, оседлав его. Он выдыхает, ладонь автоматически ложится мне на изгиб ягодицы, хоть он и хмурится так, будто я ему мешаю.

— Нравится тебе это или нет, но мы делим тень, так что да, мы особенные.

Насколько известно, мы первые, кто делит одну тень на двоих. Мы на незнакомой территории.

Я забираю сигарету у него из пальцев и тянусь, чтобы затушить её в ближайшей пепельнице. Он позволяет мне, не возражая, обе его руки теперь на моей заднице. Он слегка надавливает, прижимая меня к его паху.

Когда я снова выпрямляюсь, я чуть покачиваюсь, позволяя ему почувствовать весь жар между моих ног.

— Уинни — моё имя.

— Да, — говорит он.

— Дарлинг — тоже моё имя, но это ещё и ласковое обращение⁴. Когда я попала в Неверленд, это не было чем-то таким. Я знаю, Пэн использовал его, чтобы держать дистанцию между нами. Дарлинг, говорил он. Никакой разницы между «ковром», «дверью» или «бутылкой кетчупа».

Вейн снова фыркает, и я шевелю бёдрами, и он стонет, его член твердеет подо мной. Пальцы вдавливаются в мою задницу сильнее, теперь уже удерживая меня на месте.

— Ты был единственным, кто произносил моё имя так, будто действительно его имел в виду, — я не свожу взгляд с его лица, высматривая малейшее изменение в выражении.

Я не чувствую сейчас открытой нити между нами, и думаю, это потому, что он изо всех сил старается её перекрыть.

— Ты был так жесток со мной, когда я впервые сюда попала. Больше всех старался отдалиться от меня настолько, насколько это вообще возможно. Но ты же был и тем, кто сократил эту дистанцию, произнося моё имя так, как не делал этого никто до тебя.

Его лицо немного смягчается.

— Ты правда так думаешь, Дарлинг?

— Я это знаю.

Внезапно он поднимается, но его хватка на мне по-прежнему крепка, и его ладони оказываются под моей задницей, удерживая меня, пока я обвиваю ногами его талию. Он несёт меня по коридору в библиотеку. Захлопывает дверь носком ботинка.

Я крошечная в его руках, но никогда ещё не чувствовала себя настолько чертовски в безопасности. И вдруг во мне вспыхивает ровное пламя горя, заставая врасплох, пока мозг впадает в режим бегства. Разум шепчет: Тебе нельзя иметь ничего хорошего. И даже если получишь, это не продлится долго. Всё закончится. Он увидит тебя насквозь. Все увидят, и однажды ты проснёшься и поймёшь, что снова одна.

— Я держу тебя, Уин, — говорит Вейн, и я понимаю, что он нащупал это горе, чувствует его скрюченные лапы.

— Тебе не нужно спасать меня.

Я не хочу, чтобы он считал меня слабой. Не хочу, чтобы он, или Пэн, или близнецы знали, что иногда я боюсь: они всего лишь песок в моих руках, и рано или поздно зёрна просочатся меж пальцев, как бы крепко я ни сжимала ладони.

Вейн сажает меня на край ближайшего стола. В комнате темно, солнце спряталось, но в нескольких стеклянных бра мерцает огонь.

— Мы ведь уже проходили это, разве нет? — он прижимается ко мне, его рука туго обхватывает мою талию, пока он устраивается между моих ног. — Я не хочу тебя спасать.

— Тогда зачем ты всё время пытаешься меня успокоить, будто я какой-то слабый маленький котёнок?

Одним плавным движением он срывает с меня футболку, обхватывает ладонью моё горло и прижимает к столешнице.

— Давай, котёнок. Тогда спасай себя сама.

Ха. Отличная шутка. Будто я хочу выбраться из этого. Он знает это, и я знаю это, и с этой жилкой теневой энергии, протянутой между нами, я знаю, что и он не хочет, чтобы я вырывалась.

Я тянусь вниз и расстёгиваю свои шорты. Вейн всё так же держит ладонь на моём горле, наблюдая за мной с живым интересом.

Я извиваюсь, стаскивая шорты, и отбрасываю их в сторону, потом просовываю палец под трусики и натягиваю их выше, заставляя ткань туго прижаться к моей киске.

Взгляд Вейна опускается между моих ног, и у меня пульсирует клитор, до чёрта жаждущий его прикосновений.

— Ты уже вся мокрая, — произносит он, разглядывая влажную ткань.

— Ты больше не гонишься за мной, а я больше не бегу.

Он рычит где-то глубоко в горле и, свободной рукой, убирает мою руку от трусиков, чтобы занять её место. Костяшкой пальца он ведёт по ткани между моих ног, и костяшка задевает мою влажность.

Я вздрагиваю на столе от удовольствия, прошивающего меня, но Вейн сжимает хватку на моём горле, прижимая к поверхности.

Он медленно, намеренно вводит в меня палец, и моя мокрота звучно откликается в сумрачной тишине.

За окнами библиотеки снег превращается в ледяную крупу и стучит по стеклу. Ветер воет. Я обхватываю запястье Вейна, отчаянно пытаясь дотронуться до него так же, как он до меня.

Тени нравится эта связь, и по венам у меня пробегает электрический разряд. Я никогда раньше не была под кайфом, но это, наверное, близко: словно моё тело осталось где-то позади, а я сама — одно сплошное обнажённое наслаждение и горячий жар.

Дыхание у меня сбивается.

— Трахни меня, Вейн. Жёстко.

— Забавно, что ты думаешь, будто можешь мне указывать, — он снова проводит пальцами внутри меня, но большим пальцем скользит вверх по моей влажности, лаская мой клитор едва заметным касанием. Я верчусь бёдрами на столе, пытаясь поймать давление его руки, но он слишком быстр и до оскорбительного хитёр.

Он нарочно сводит меня с ума, просто чтобы доказать свою правоту

— Вейн, — стону я.

Он отпускает меня, срывает с меня трусики и раздвигает мне ноги. Кладёт мягкий поцелуй чуть выше колена, на внутреннюю сторону бедра.

— У тебя самая красивая пизда, какую я когда-либо видел, Уин, — он оставляет дорожку поцелуев всё ниже, ниже, пока не оказывается так близко к моему центру, что я чувствую щекотку его дыхания.

Я вся горю от жара и желания, но он смещается ко второй ноге, снова целуя по внутренней стороне бедра, позволяя пальцам подбираться опасно близко к моей киске.

— Вейн, — снова выдыхаю я, едва дыша.

И тут он проводит языком по всей моей щели, заставляя меня вздрогнуть.

И снова отстраняется.

— Прекрати мучить меня.

Ладонь у меня на лобке, он надавливает, и по телу прокатывается волна жара.

— Мне нравится слышать, как ты умоляешь.

С полуприкрытыми глазами я смотрю на него. Его фиолетовый глаз всё такой же фиолетовый, пристально следит за мной. С Тенью Смерти Неверленда он гораздо лучше её контролирует. Нет нужды в насилии или крови.

Только голая, чистая нужда.

— Пожалуйста, — стону я.

— Громче.

— Пожалуйста.

Едва ощутимое касание к клитору заставляет мою спину выгнуться на столе, каждую нервную клетку и каждую кость тянет к нему ближе и ближе, сильнее и сильнее.

Его пальцы идут по внутреннему сгибу моего бедра, потом скользят по моей влажности, и меня пробирает дрожь, клитор пульсирует.

— Вейн, я не могу…

Он опускает рот к самому центру меня.

Стоит его языку скользнуть по мне, я уже не могу лежать спокойно. Я извиваюсь на столе, но он обхватывает мои бёдра, фиксируя меня, полностью раскрывая перед ним. Он щекочет кончиком языка мой клитор, потом расплющивает его, лижет медленно.

— Боже мой, — выдыхаю я и вплетаю пальцы в его волосы, направляя его движение на себе.

Больно от того, как сильно я его люблю, и в глазах вдруг жжёт от слёз, пока он подводит меня всё ближе и ближе к краю.

— Ты на вкус такая, что охренеть просто, — произносит он мне между ног и покрывает меня медленными, намеренными поцелуями, языком легко проводя складочкам.

— Я хочу кончить вместе с тобой, — дёргаю его за волосы, будто могу подчинить его себе.

Он поднимает взгляд на меня из треугольника между моих бёдер, волосы растрёпаны и спутаны от моей жадности до него.

— Мне не обязательно кончать, — говорит он.

— Ни хрена подобного, — я сажусь, тень клокочет сразу под кожей.

У Вейна под штанами отчётливо выпирает толстый вал его члена. Я расстёгиваю ему штаны.

— Ты трахнешь меня, — говорю я. — Прямо здесь и прямо сейчас, и я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.

Я просовываю руку под пояс его белья, и он шумно выдыхает, когда я обхватываю его ладонью. Головка уже мокрая, когда я провожу по ней подушечкой большого пальца.

— Не смей мне отказывать.

Он заправляет выбившуюся прядь мне за плечо, его ладонь скользит к затылку.

— Когда-то я хотел, чтобы ты бежала быстрее, чтобы смогла от меня сбежать.

Я провожу по его стволу, он рычит.

— Но, думаю, не существовало такого пространства, которого хватило бы, чтобы меня остановить, — он целует меня, его язык встречается с моим, делясь моим же вкусом.

Мы начинаем нежно, медленно, а потом становимся ненасытными, поцелуй углубляется, становится бешеным. Я стаскиваю с него штаны, и его член вырывается наружу. Он целует линию моей челюсти, покусывает шею. Я съезжаю к краю стола и обвиваю его ногами, направляя, пока наши губы снова сталкиваются.

— Оттрахай меня, — умоляю я, прижимаясь к нему и прикусывая его нижнюю губу. — Сейчас, — добавляю уже более повелительно.

Он обхватывает меня рукой за талию, поднимает, резко притягивает ближе, будто не существует такого понятия, как «достаточно близко», даже когда он наконец входит в меня до конца.

Я громко стону. Он рычит мне в ухо, его член пульсирует внутри моих сжатых стенок, пока он яростно вколачивается в меня, а стол скребёт по полу.

Мы — пожар и обломки жизней, прожитых в страхе и надломе. Мы трахаемся так, будто секс — это целебная мазь, которой мы до ужаса боимся истратить остатки.

Мы трахаемся так, словно существует только настоящее.

Сейчас.

Сейчас.

Сейчас.

Вейн вбивается в меня, и трение между нами зажигает меня изнутри, оргазм обрушивается на меня с силой приливной волны.

Я вскрикиваю, сцепляя лодыжки у него за спиной, вжимая его глубже.

Он ещё раз вколачивается в меня, разряжается внутри, хрипя мне в раковину уха.

Меня трясёт в его руках, удовольствие прорезает меня, как вода камень.

Он навсегда меня изменил.

Я люблю его.

Я люблю его так сильно, что это обжигает, и всё же меня знобит в его объятиях, тело дрожит, будто оно не знает, что делать со всей этой радостью и наслаждением.

Вейн медленно выходит, потом вновь вталкивается, мышцы у него на спине перекатываются, пока он удерживает меня прижатой к себе.

— Я чувствую это, — говорит он тихо, почти шёпотом, будто доверяя тайну.

— Что чувствуешь?

— Твою любовь, — отвечает он. — У себя в груди, — он целует меня в щёку, задерживаясь совсем близко. — Я чувствую твою любовь, как миллион золотых звёзд в бесконечной бездне, которой являюсь.

Его слова бьют мне под дых, и внутри будто раскрываются крылья.

Я сжимаю зубы, пытаясь не расплакаться, но слишком поздно.

Вейн смотрит на меня, большим пальцем стирает слезу, и я прижимаюсь к его ладони, пока дрожь понемногу стихает.

— Пообещай, что ты всегда будешь рядом.

Он приподнимает меня к себе и мягко целует.

— Обещаю, Уин.