Нана любила собирать интересные вещи и интересных людей. Когда я был мальчишкой, она встретила в порту Дарлингтон молодого человека по имени Лафайет, сразу же взяла его под своё крыло и заставила остаться во дворце.

По воле ли судьбы или благодаря собственному упрямству, он оказался на Семи Островах, перейдя сюда из смертного мира на одном из многочисленных кораблей, которые сносит с курса. Неверленд был его третьим островом, и он сказал Нане, что этот — его любимый.

Говорили, он был одним из протеже Джорджа Вашингтона и, как Вашингтон, считал себя стоиком². Его любимой фразой было «amor fati» — «любовь к своей судьбе».

Его корабль сбился с курса, он оставил свой мир и застрял в другом, и всё же он воспринимал это как грандиозное приключение.

Любовь к своей судьбе.

Иногда я думаю об этих словах.

Достаточно одного решения. Оно может показаться незначительным или вовсе пустяковым. Но одно маленькое решение способно изменить ход всего.

Что бы стало с нашими жизнями, не убей Пэн мою мать? Или если бы мы не убили отца, защищая сестру и наше по праву рождения место на троне?

Что, если бы я вчера не лёг спать слева, а вместо этого устроился в гамаке? Увидел бы я первым Матерь, а не Пэна?

Что, если бы сестра не изгнала нас?

Я не могу любить свою судьбу, когда во мне полно сожалений и «что, если».

Нана любила повторять, что нужно отпустить, чтобы добраться туда, куда тебе нужно. Я знаю, это очень похоже на стоическое учение. Полное мудрости, которая должна делать хаос мира более терпимым.

Но я не могу, Нана.

Я не могу всё отпустить, если хочу защитить Дарлинг и брата и, чёрт побери, даже Пэна с Вейном.

Но поход в дом моего детства с планом взломать хранилище и украсть назад свои крылья всё равно ощущается как предательство. Как ещё одно доказательство того, что сестра была права, изгнав нас.

Что мне нельзя доверять.

Можно ли это исправить? Этот раскол между нами? Могу ли я вернуть свою младшую сестру?

Я бы хотел, чтобы Нана была здесь, чтобы направить меня. Иногда она велела нам вытащить головы из собственных задниц и просто сделать то, что нужно. А иногда усаживала нас рядом и заставляла заплетать душистую траву, пока рассказывала старые истории или мифы о богах. Баш обожал историю о Сойке, боге-плуте, и Астерии, богине падающих звёзд. Я любил их все, потому что любил слушать, как Нана их рассказывает.

Сейчас мне очень пригодилась бы её мудрость. Но я бы согласился и просто на её присутствие, даже если бы она молчала.

— Я пойду на могилу Наны, — говорю я Башу.

Он хмурится. Мы давно там не были, но он кивает и отвечает:

— Я тоже пойду.

— Мы пойдём прогуляться, проветрить головы, — говорю я Уинни и Вейну.

— Не подходите слишком близко к владениям фейри, — предупреждает Вейн.

Как будто мы стали бы сейчас рисковать и нарваться на Динь-Динь.

Одна только мысль о том, что нашу мать вытащили из могилы, пробирает меня холодной дрожью.

Мы с братом молчим, пока выходим из домика на дереве и петляем по лесу, идя по любимым тропам, которые обычно оставляем для пробежек. Шаг у нас уверенный, но не торопливый. В конце концов, мы идём навестить мёртвую женщину, а она подождёт.

Когда мы покидаем территорию Пэна, чувство опасности усиливается, сердце начинает биться чаще, бу̀хая под рёбрами. Нана похоронена на кладбище, отведённом только для королевской линии, так что причин опасаться встречи с кем-то вроде бы нет.

И всё же я на взводе.

Когда мы выходим к границе между лесом и лугом, мы с Башем останавливаемся.

Снег падает ленивыми хлопьями, укрывая луг белым покрывалом. Мы с Башем одеты не по погоде: всего лишь футболки и штаны, которые нацепили наспех перед выходом, но холод меня ещё не коснулся.

Думаю, я просто горю изнутри от злости и раздражения.

Алкоголь, уверен, тоже помогает.

Я делаю шаг вперёд, и снег под ногой тает, оставляя идеальный отпечаток моего следа.

Баш кладёт руку мне на предплечье, останавливая.

Он кивает в сторону холмистой местности. Там разбросаны несколько надгробий, многие грубо высечены из камня, с символами и именами. Они точками расставлены по ландшафту рядами, и поначалу я не замечаю фигуру в самом дальнем конце, там, где покоится Нана.

Я смотрю на близнеца.

У фигуры крылья цвета раковины абалона³.

Наша дорогая сестрица.

— Осмелимся? — спрашиваю я близнеца.

Его глаза прочёсывают луг. Я проверяю линию горизонта. Снег осложняет видимость вдаль, но мир притих, и я не слышу жужжания крыльев.

Баш кивает мне и шагает вперёд вместе со мной.

Мы покидаем безопасные тени леса и поднимаемся на холм. Никакого забора. Никакой таблички, что это кладбище фейри. Только ряды камней, что чтят память мёртвых.

Самые древние из королевского рода похоронены ближе к лесу, где земля ровнее и участки намного легче отмерить.

Чем дальше мы продвигаемся по кладбищу, тем «моложе» становятся могилы, и чем дальше мы идём, тем яснее слышу журчание Таинственной Реки по другую сторону холмов. Мы с Башем проводили множество дней, сплавляясь по реке обратно к дворцу фейри, кожа у нас сморщивалась, лица обгорали под солнцем. Феи из лечебницы придумали мазь от солнца, но мы с Башем её никогда не использовали. И Нана стукала нас своим любимым деревянным черпаком, когда мы возвращались обгоревшие.

Ветер режет, закручивая вокруг нас снежинки, пока мы поднимаемся на пологий холм и наконец выходим к месту, где лежат наши ближайшие предки.

Тилли стоит к нам спиной, но я знаю, что она чувствует наше присутствие.

Она стоит перед могилой Наны, руки безвольно висят по швам. На ней не её обычное королевское одеяние. Ни нарядов, ни драгоценностей, ни короны.

Просто девчонка с распущенными волосами, оплакивающая давно ушедшую бабушку, в плаще, скреплённом у горла, его длинный подол колышется по прихоти ветра.

С чего, блядь, вообще начать, когда нужно сказать так много?

— Что ты сделала, Тил? — спрашиваю я.

Её плечи опускаются, и она поворачивается к нам. Видно, что она плакала. Щёки всё ещё мокрые, глаза обведены красным, но новые слёзы она сумела удержать.

Вместо этого они блестят в её глазах.

Она делает глубокий вдох:

— Я сделала то, что нужно было сделать.

В её голосе нет дрожи. Ни сомнения, ни сопротивления. Но я знаю свою младшую сестру. Она тоже училась стоицизму у Наны, но Тилли всегда заходила гораздо дальше и буквально воплощала это слово.

Если не показывать эмоций и носить свою решимость как броню, можно быть сильнее. Никто не сможет тебя ранить.

Как же одиноко она должна себя чувствовать.

Как же это душераздирающе.

Мы с Башем сделали то, что, как нам казалось, было нужно, чтобы защитить Тилли, но, кажется, только сделали её ещё более уязвимой.

Можно было заботиться о ней куда лучше. Мы были слишком ослеплены собственными интересами, чтобы видеть ясно.

— Как ты вернула её? — Баш отходит от меня, заходя дугой вокруг семейного участка.

Я знаю, что он делает. Он загоняет Тилли в «коробку», одновременно занимая позицию, с которой лучше просматривается луг внизу. На случай, если кому-то вздумается устроить на нас засаду.

Тилли выпрямляет плечи и перехватывает край плаща, поправляя тяжёлую ткань, чтобы та не путалась у неё под ногами. Умный ход, младшая сестра.

— Я принесла дар лагуне, — признаётся она, подбородок поднят высоко.

Мы с Башем встречаемся взглядами через пространство между нами. Нам не нужно говорить, чтобы понять, о чём думает другой.

Не удивлены новостью. Всё ещё удивлены её тупостью.

В конце концов, наш отец и так уже одной ногой был в могиле, когда мы его добили, потому что он полез в лагуну в поисках мести.

— Что ты ей дала? — спрашиваю я, разглядывая её, насколько могу. Она отрубила себе руку? Нет. Палец? Что-то ещё, чего я не вижу?

От одной мысли о том, что сестра отдала что-то важное ради воскрешения нашей поганой матери, меня мутит.

— Что ты у неё попросила? — Баш смещается вокруг могилы Наны. Тилли теребит плащ и делает шаг назад, пытаясь не дать ему зайти себе за спину.

Её челюсть напрягается, зубы стиснуты.

— Способ раз и навсегда сокрушить Питера Пэна.

Холод наконец добирается до меня, и меня пробирает дрожь.

Мне кажется, у Питера Пэна теперь полно слабых мест. Самое главное — Дарлинг. Потом Вейн. Возможно, даже мы с Башем.

Эти слабости — трещины в его обороне.

Но, думаю, моя мать тоже одно из его слабых мест. Только другого рода.

Она — клинок, который всегда резал по тем, по кому нужно было пустить кровь, когда ему был нужен палач.

Теперь клинок развёрнут против него, и я не знаю, умеет ли он уклоняться от его острия.

Во мне всегда жило ощущение, что то, как он убил мою мать, было трусливым выходом: произнести слова, которые феям нельзя слышать.

Он сделал это потому, что это был единственный способ ранить её, не разрубив при этом и самого себя.

Динь-Динь — ещё и слабость Питера Пэна, потому что, как мне кажется, в глубине души её предательство — одна из самых глубоких его ран. Ран, которые так и не затянулись.

Когда его собственное оружие обернулось против него, это разбило ему нахуй сердце.

Пэн делает вид, что у него нет сердца, но он любил мою мать тогда, когда, как я могу себе представить, её было куда легче любить. Возможно, она вообще была его первым видом любви. Той, что он дарил без оглядки, выбравшись из лагуны мальчишкой без имени, без истории и без матери.

Как-то у Динь-Динь и Пэна вышло так, что они прожили долгие годы в любви, прежде чем поняли, что их любовь друг к другу иная.

Назад пути тогда уже не было. И сейчас тоже нет.

Вопрос только в одном: какого хрена лагуна дала Тилли то, о чём та попросила, если лагуна так любит Пэна? Если буквально родила его? В этом нет ни капли логики.

Я думал, когда он вернул свою тень, его отношения с островом наладились. Думал, остров хочет видеть его снова на троне, с тенью у него в руках.

Как бы я ни старался это игнорировать, внутри пустило корни семя сомнения.

Нана любила Неверленд и была связана с ним куда сильнее, чем мы все. Хотя она была матерью рода и королевой-матерью, она всё равно ухаживала за дворцовым садом, выращивая и собирая еду, которая нужна была дворцу, чтобы себя прокормить, хотя многие феи могли просто выколдовать еду из воздуха. Нана говорила, что пища, рождённая магией, никогда не будет такой вкусной, как та, что рождена землёй. Под ногтями у неё всегда была засохшая грязь, кожа чуть морщинилась от мази, которой она обязательно пользовалась, чтобы защитить её от часов под палящим солнцем.

— Слушайте землю Неверленда, — говорила она нам с Башем, когда мы приходили с ней в сад. — Вы её слышите?

Мы с близнецом прятали смешки у неё за спиной, пока Нана шла меж рядов капусты.

Говорила ли с нами земля? Нет. Определённо нет.

Тогда мы были просто тупыми мальчишками.

Что говорил тебе остров, Нана? И какого чёрта он пытается сказать сейчас?

— Ты так и не ответила на вопрос, дорогая сестра, — говорю я. — Что ты ей отдала?

Она облизывает губы и выпрямляется.

— Я отдала свой трон.

— Какого хрена? — Баш бросается к ней, хватает её за ворот плаща и дёргает на себя. — На хрена ты это сделала?!

Её крылья темнеют до густого алого, взбивая воздух.

— Он всё равно был уродливый! — кричит она. — Он был символом моего дара!

— Он символ самого основания нашей власти!

Она обхватывает своей маленькой рукой запястье моего близнеца, и из её хватки вырывается яркий свет, полосуя Баша разрядом. Он отшатывается, отдёргивает руку, встряхивая её.

Тилли пытается взлететь, но я наваливаюсь на неё за секунду, сжимая ладонь у неё на горле.

Она хрипло втягивает воздух.

Я всегда был из близнецов мягким. Тем, что «получше». Пока не переставал им быть. Пока не видел единственный путь, по которому есть смысл идти. Я тот из близнецов, кто выполняет грязную работу.

Я сжимаю пальцы сильнее, перекрывая сестре воздух понемногу.

Она вцепляется в мою руку, пытаясь ослабить хватку, глаза у неё распахиваются всё шире.

— Кас, — говорит она прерывистым голосом. — Пожалуйста.

Под веками собираются слёзы.

— Ты просто глупая маленькая девчонка, — говорю я ей, озвучивая собственные мысли, собственные страхи. — Мы защищали тебя все те годы. Мы заслоняли тебя от худшего, принимали на себя удар ожиданий Матери и Отца, чтобы ты могла просто быть избалованной маленькой принцессой. Мы отдали тебе всё, чтобы ты и дальше могла оставаться избалованной принцессой, и что же мы за это получили? Наши крылья вырвали у нас из спины. Наше право по рождению выдрали у нас из рук. А теперь ты пожертвовала троном, на котором наше семейство сидело поколениями, только ради того, чтобы продолжать свой крестовый поход против Питера Пэна? Чтобы стать самой избалованной, самой могущественной сукой на острове?

Её лицо синеет, а крылья тускнеют до такого же оттенка, слёзы заливают ей щёки.

— Кас, — хрипит она, хлопая меня по рукам.

— Брат, — Баш встаёт рядом со мной.

Я подаюсь к ней ближе, стиснув зубы.

— Ты ослеплённо гонишься за властью и пожертвовала единственным, что у кого-либо из нас было, ради воскрешения тёмной, вывернутой наизнанку матери, которая никогда нас не любила.

Только когда моё собственное лицо становится мокрым, я понимаю, что тоже плачу.

— Кас! — говорит Баш и отрывает меня от сестры. — Вдохни.

Не знаю, кому он это говорит, мне или Тилли, но мы оба вдыхаем воздух. Она захлёбывается им, сипит и отворачивается.

— Ты в порядке? — Баш хлопает меня по плечу, возвращая моё внимание к себе.

Когда я сосредотачиваюсь на нём, на тёмных, нахмуренных бровях, на вспышке тревоги в глазах, я наконец возвращаюсь в реальность. Он у меня был всегда. В каждый тёмный момент рядом со мной был мой близнец.

Я смотрю через его плечо на Тилли, её нижняя губа дрожит, пока она отчаянно старается сдержать слёзы.

У Тилли никогда не было рядом кого-то вроде моего Баша. Сейчас он идёт к ней, но руки при себе, давая ей пространство, которое ей нужно, и шепчет ей слова утешения.

Я оседаю рядом с могилой Наны и опускаю взгляд, замечая несколько старых венков из заплетённой душистой травы, лежащих там, где надгробный камень встречается с землёй. Я поднимаю один и сдуваю снег.

Эти памятные венки сделал не я, и я знаю, что не Баш.

Нана любила нас всех, но я всегда думал, что больше всего она любила именно нас с Башем. Тилли почти не проводила с бабушкой времени, всегда предпочитала бегать за Матерью и Отцом, как потерявшийся щенок. Мать и Отец были само̀й властью, и Тилли всегда была голодна до того, чтобы иметь в ней своё место.

У Наны была мудрость, а Тилли её никогда не хотела.

Поднимаясь на ноги, я пересекаю кладбище и поднимаю душистую траву.

— Это твоё? — спрашиваю я.

Сестра с братом смотрят на меня.

Тилли стирает слезу подушечкой большого пальца.

— Да.

— Зачем?

Она хмурится:

— В смысле, зачем?

— Зачем ты была здесь сегодня? Зачем приходишь на могилу Наны? Зачем оставляешь ей эти дары?

Тилли облизывает губы. Синяки от моих рук на её шее уже успели исчезнуть.

— Я слишком поздно поняла, что Нана была единственной в нашей семье, кто никогда ничего от меня не хотел, — новые слёзы наполняют ей глаза, и стоит одной скатиться, как она тут же её смахивает. — Я делала то, что, как мне казалось, хотели Мама с Папой. Долг превыше семьи, — она машет рукой в нашу сторону. — Наш долг был перед троном и двором. Семейной линией. Я не хотела их разочаровать. Я не хочу облажаться! И я… — она обрывается, зубы стиснуты. Подбородок у неё дрожит, пока она давит слёзы. — Не важно. Сейчас уже всё равно, правда? Сделанного не воротишь.

Она поворачивается и идёт вниз по склону.

— Тилли, подожди, — говорит Баш.

Я удерживаю близнеца, прежде чем он бросится за ней.

— Но она права, — мы смотрим, как она идёт через кладбище, её крылья неподвижны, плащ волочится по снегу. — Сделанного не воротишь.

— Она в беде, — говорит Баш. — Я чувствую.

— И что мы должны сделать? Снова её спасать? Не думаю, что она вообще хочет, чтобы её спасали.

— Не думаю, что она знает язык просьбы, брат.

Снег валит гуще, и нашу младшую сестру скрывает белая пелена, пока она идёт обратно во дворец без трона.