При всех своих недостатках Неверленд — место, где полно магии и магических вещей, а магические вещи могут помочь зверю найти пропавшую девушку по имени Дарлинг.

Так что я начинаю вычёркивать пункты из списка.

Питер Пэн может знать, как найти Венди.

Королева фейри может знать даже лучше. В конце концов, это она призвала меня на этот остров обещаниями тайн, и, хотя одну она мне дала, тайн было больше.

Проблема в том, что я не знаю, как она пережила битву с Питером Пэном, его Потерянными Мальчишками и его пугающей девчонкой Дарлинг.

Может, королева фейри мертва. Может, тайны потеряны.

Но если у зверя есть чек-лист, его надо выполнять, и о, смотри-ка, королева фейри следующая в списке.

Я решаю заглянуть в город по дороге во владения фейри. Дом капитана стоит на вершине холма, чтобы он мог смотреть вниз на свои владения. С этой высоты отчётливо видно, что сегодня у погоды в Неверленде конкретный срыв. Тем не менее в городе по-прежнему кипит жизнь. Людям нужно торговать товаром и печь хлеб, идёт снег или нет.

Я иду по запаху свежеподжаренного арахиса к городской площади у залива. В центре площади — небольшой парк, а в его сердце — фонтан. Фонтан представляет собой каменную статую капитана во всём его великолепии, его взгляд устремлён к горизонту.

За все эти годы я заметил одну общую черту у мужчин, которые ставят себе статуи: хрупкость.

Иронично, да.

По всей площади стоят передвижные лотки, где продают хлеб, украшения и вино фейри. Воздух наполнен криками, смехом и догадками. Многие взгляды устремлены к тёмному небу.

Лоток с арахисом я замечаю сразу и направляюсь к нему. Рядом стоит сутулый старик. На краю лотка — поднос с бумажными стаканчиками, доверху набитыми свежеподжаренным арахисом.

— Старик, ты осчастливил этого старика, — я хватаю стакан.

Продавец арахиса оглядывает меня с ног до головы:

— Ты не старик.

Я щёлкаю скорлупой между большим и указательным пальцами.

— Льстите мне, — запихиваю ядра в рот, размалываю их коренными зубами и практически кончаю прямо тут, на городской площади. — Кровь из носу, ты умеешь жарить орехи.

Он щурится из-под широких полей кепки газетчика. Та измазана арахисовым маслом и грязью. На нём джинсовая рубашка, что странно, учитывая, что джинса существует только в смертном мире. Хотя, конечно, безделушки, тряпьё, побрякушки и шлюхи просачиваются в эту цепочку островов из множества миров, и, полагаю, у джинсовой рубашки ровно столько же шансов здесь оказаться, сколько у сластолюбивой девки.

Хотя шлюху я всё же предпочитаю джинсе. Я с куда большим удовольствием засуну свой хер в тёплую влажную дырку, чем в жёсткие штаны.

Я щёлкаю следующей скорлупкой.

— Не подскажешь, где мне найти Венди Дарлинг?

— Кого? — старик переносит вес с ноги на ногу, его разношенные ботинки скребут по гравию между брусчаткой.

— Венди Дарлинг, — повторяю я громче.

Он качает головой.

— Досадно.

Снег идёт сильнее, покрывая брусчатку белым слоем.

— И погодка выдалась, да? — я щёлкаю ещё одну скорлупку, и осколки падают к ногам, смешиваясь со снегом.

— В Неверленде снег никогда не идёт, — сообщает он.

— Как думаешь, почему?

Старик снова переступает с ноги на ногу, и тележка стонет, когда он наваливается на неё, используя как опору.

— Дед мой говорил: плохая погода — это бог пытается нам что-то сказать.

— И как думаешь, что он сейчас пытается нам сказать?

— Что нам пиздец.

Я смеюсь и хлопаю старика по макушке.

— Ты просто прелесть.

— Платить за это будешь? — он кивает на стакан с арахисом у меня в руке.

— Заставишь?

Правую руку у него трясёт, он быстро прячет её за спину. Он бы не справился, даже если бы очень захотел.

Я лезу в карман, вытаскиваю монету и перекидываю ему. Старик может быть и древним, но ловит её легко, хоть движение это и едва не выбивает его из равновесия. Он разворачивает ладонь, разглядывая монету. Сумма вдвое больше, чем цена, выведенная облупившейся белой краской сбоку на его тележке с арахисом. Прямо под надписью «Арахис Поттера» и рядом с ней «Лучшие орешки в Неверленде».

Я спорить не собираюсь.

— Подойдёт? — спрашиваю я.

— Более чем, — отвечает он.

Над площадью сгущаются тяжёлые тучи, крадя свет. Я разворачиваюсь обратно к дороге.

— Надеюсь, бог тебя пощадит, старик. Было бы жаль лишиться этих вкусных орешков.

Стражники у ворот дворца фейри пропускают меня без всяких проблем. Более того, они выглядят откровенно подавленными.

Впрочем, это не то чтобы неожиданно, учитывая, насколько они бесполезны в своей работе.

Но когда я вхожу во дворец через южные ворота, мне становится чуть яснее, почему они так косячат с исполнением своих обязанностей.

Во дворце творится хаос.

Не тот хаос, который бросается в глаза, как торнадо или отрубленная голова. Тихий. Такой, как гудящая энергия толпы, собравшейся вокруг бомбы и ждущей, когда та рванёт.

Никто не кричит, но у меня стойкое ощущение, что все беззвучно вопят.

Со стаканом орешков всё ещё в руке, я направляюсь в тронный зал, проходя мимо кучек фей. Большинство в своих парадных дневных нарядах: во френчах, расшитых золотой нитью, или платьях, усыпанных драгоценностями.

Тоже ничего необычного как такового. Я провёл немало времени при королевских дворах, и кое-кто там всегда разодет так, чтобы слепить всех роскошью. Ремальди никогда не появлялись на людях, выглядя как кто-то беднее неприлично богатых.

В прошлый раз, когда я был во дворце фейри, всё выглядело сдержаннее, будто они привыкли одеваться более просто изо дня в день и доставали лучшие наряды только тогда, когда нужно было кого-то впечатлить или что-то отпраздновать.

И если они не стремятся впечатлить какой-нибудь прибывший островной двор, тогда ради чего они так вырядилась сейчас?

Я останавливаю проходящую мимо фейри с крыльями цвета жемчуга и в тёмно-изумрудном платье, простроченном нитями в тон.

— Где ваша королева? — спрашиваю я её.

Девушка куда-то спешит, и первое чувство, которое вспыхивает у неё на лице, — раздражение. Потом её взгляд цепляется за мою окровавленную и изодранную рубашку, и зубы впиваются друг в друга, вычерчивая на лице гримасу.

А затем её взгляд добирается до моего лица.

В удачный день моё лицо способно открывать и двери, и ноги.

Из её горла вырывается испуганный вздох, и ноги сами пытаются унести её прочь.

Я хватаю её за запястье и дёргаю обратно к себе, и испуганный вздох превращается в громкий всхлип.

— Не так быстро, маленькая феечка.

Я не знаю, сколько ей на самом деле лет. Фейри стареют странными путями, как и я. Ей может быть семнадцать, а может — перевалить за семьсот.

Но я ставлю на первое, судя по тому, как мелко дрожит её тело в моей хватке.

Она достаточно взросла, чтобы слышать обо мне, и достаточно юна, чтобы меня бояться.

— Где ваша королева? — повторяю я.

— Полагаю, она в тронном зале, милорд.

Милорд. Боже милостивый. Какая старомодность. Технически, в Винтерленде я барон, потому что сожрал врагов короля, и он вручил мне титул в качестве подарка. Но эта маленькая феечка об этом не знает.

— Крокодил вполне подойдёт, — говорю я ей, потом наклоняюсь и понижаю голос: — Или Зверь.

Мимо нас пролетают несколько слуг, руки у них заняты корзинами с фруктами. Я смотрю поверх головы девчонки, чтобы оценить всю кипящую в большом зале суету. Все чем-то заняты. Почти никто не сплетничает, хотя сплетни — настоящая валюта любого двора.

— Вы готовитесь к празднику? — спрашиваю я.

Девушка кивает, её крылья быстро трепещут за спиной:

— Сегодня вечером. Да, мой… то есть… Крокодил, сэр.

Я ослабляю хватку.

— Тогда продолжай. Возможно, увидимся ночью, — я оскаливаю зубы, и она пискнув уносится прочь.

Праздник объясняет парадную одежду, но что, чёрт возьми, они празднуют?

В большом зале ничего не изменилось. Те же гобелены — на нескольких изображены их боги-фейри в разных сценах. Битвы, пиры, буйство. Ковёр, проходящий вдоль зала, такой же, как и в мой прошлый визит вместе с Ремальди.

Что-то не так.

Я иду по ярко-красной дорожке дальше по залу, пока не оказываюсь перед закрытыми двустворчатыми дверями тронного зала. У дверей нет стражи, никто не охраняет королеву.

Ручка чересчур большая и тяжёлая. Бронза, если мне не изменяет нюх. В моей ладони она холодна. Когда я нажимаю на рычаг, механизмы внутри громко лязгают, а дверь стонет, когда я толкаю её вперёд.

Тронный зал пуст, если не считать королеву.

— Я же сказала, оставить меня! — её голос перекатывается по огромному пространству. Зал, возможно, уходит вглубь под землю, но представляет собой гигантский купол с потолком из переплетённых лоз и светящихся фонарей.

Стоя ко мне спиной, она, должно быть, принимает меня за какого-нибудь жалкого слугу или стражника.

Я прикрываю за собой двери и делаю шаг вперёд.

Королева разворачивается, её крылья бьют по воздуху за спиной, приподнимая обутые в туфельки ноги над каменным полом.

— Я же сказала… — её крик снова заполняет пространство, слова гулким эхом возвращаются назад, когда она резко обрывает фразу.

Крылья замедляются, ноги снова касаются пола.

— Крокодил.

— Нам нужно поговорить.

— Только не сейчас, — она отворачивается от меня и идёт к бару. На стойке уже стоит откупоренная бутылка фейского вина и рюмка рядом, с плеском жидкости внутри.

Феи обожают своё вино, но их королева никогда его не пьёт.

Она наполняет рюмку наполовину и опрокидывает её.

Я спускаюсь по ступенькам.

— Для королевы, которая собирается устраивать праздник, ты совсем не выглядишь радушной хозяйкой.

Она фыркает и снова наполняет рюмку.

Энергия в комнате разорвана в клочья, и на секунду я позволяю этому состоянию вытащить из глубины памяти давние воспоминания о времени, когда у меня была сестра, а я был старшим братом, который должен был её защитить.

Королева оседает на бар, локтями опираясь на стойку. Я обхожу зал. Серьёзной битвы здесь не было. Столы стоят ровно, стулья аккуратно задвинуты под них. Гобелены целы, кованые бра зафиксированы на стенах, магия мерцает внутри них.

Так что же произошло, чтобы превратить королеву фейри в комок нервов и отчаяния?

И тут я замечаю одну деталь, которая выбивается из общего.

Трона нет.

Я поднимаюсь на возвышение, чтобы осмотреть место. Увидеть иллюзию нелегко, но после недавнего пиршества я уверен, что смог бы её распознать, если бы вгляделся как следует.

Но ничто не бросается мне в глаза.

Лишь пустое пространство там, где раньше стоял трон.

Трон, на котором был знак Мифотворцев. Тайного общества, известного тем, что с помощью тёмной магии помогает возводить людей на трон и/или удерживать их на нём.

— Тилли, — говорю я. — Скажи мне, что ты не…

Боковая дверь с лязгом распахивается в тронный зал, и входит Динь-Динь.

Так, так, так.

Она улыбается мне так, будто и ожидала застать здесь. Несомненно, подслушивала по ту сторону двери.

Динь-Динь пересекает зал и обнимает меня, принося с собой смрад тёмной магии, ветивера и фейской пыльцы.

— Крокодил. Зверь. Человек многих имён, — она отстраняется и складывает руки перед собой. — Помню, как встречала тебя однажды в Даркленде. Помнишь? Тогда ты был известен своим истинным именем. Ох, как же там было? — она хмурится, пытаясь вспомнить.

— Произнеси моё истинное имя, и я проглочу тебя целиком.

Она издаёт заливистый смешок:

— О, Крокодил, ты такой забавный, — затем её лицо делается серьёзнее, и крылья поднимают её над полом, так что мы оказываемся на одном уровне.

Я смотрю ей через плечо на королеву фейри, которая словно съёживается на месте.

— Глупая девчонка, — говорю я. — Что ты наделала?

— Она сделала то, что было необходимо, — Динь взмывает влево от меня, заслоняя собой Тилли. — Моя дочь не могла править без руководства кого-то сильнее её. Так что она и лагуна воскресили меня. Остров всегда даёт то, что нужно тем из нас, кто в нём нуждается, — она широко улыбается, всё её тело светится, как фонарь. — И теперь я здесь, чтобы помочь ей исправить её ошибки.

О многом говорят слова, которыми человек наносит острые удары.

Мне не нужно смотреть на Тилли, чтобы понять, что она истекает кровью, даже если раны не видно.

И вот он, настоящий звук безмолвного крика.

— И как ты собираешься это сделать? — спрашиваю я.

— Объединить Неверленд, разумеется, — она позволяет крыльям нести себя вперёд, хотя держится всего в полуметре над полом. Крылья, без сомнения, часть демонстрации силы. Я летать не могу. Пока.

— Прости, ты сказала: «объединить Неверленд»? — я спускаюсь с возвышения.

Крылья Динь-Динь, наконец, замирают, и она опускается ногами на каменный пол. Она стоит рядом со своей дочерью, но не с дочерью, и Тилли тяжело сглатывает, её взгляд устремлён в пустоту.

— Мои сыновья всегда были предназначены для правления, — говорит Динь-Динь. — Это было их по праву рождения. Я верну их домой и сделаю истинными правителями фейри и Неверленда, а у Питера Пэна не останется иного выбора, кроме как последовать за ними.

Тут много чего можно разгрести.

Слишком до хуя.

Я вытаскиваю сигареты, зажимаю одну губами, щёлкаю зажигалкой, рождая пламя.

— Во дворце нельзя курить, — говорит Динь.

— Попробуй останови, — отвечаю я и поджигаю кончик, делая глубокую затяжку.

Я посреди дерьмового шторма и забыл прихватить дождевик.

Когда зажигалка щёлкает, закрываясь, Тилли вздрагивает, и у меня ноет сердце.

— Твоя дочь — королева, — замечаю я. — Если ты собираешься сделать своих сыновей королями, что будет с ней?

Динь-Динь тянется, чтобы убрать волосы с лица дочери, и Тилли дёргается.

— Уверена, мы что-нибудь для неё придумаем.