Мои глаза жгут, пока я смотрю ей вслед, близнец рядом со мной застывает так же неподвижно.

Мы не в силах отвести взгляд.

— Это реально? — спрашивает Кас.

— Если нет, то это лучшая иллюзия из всех, что я когда-либо видел.

Неужели наша дорогая сестрица пала так низко? Заманивает нас миражом собственной матери?

Сердце колотится, руки трясутся. Я не могу игнорировать давящую тяжесть у грудины, подталкивающую меня что-то сделать. Но что? Что, чёрт побери, нам с этим делать?

Если она настоящая, то как? Как она вернулась?

Я не понимаю, злюсь я, мне грустно, горько, или я в ужасе, или восхищён… или всё сразу. Возможно, мои эмоции похожи на миску бабушкиного супа из всего, что осталось от урожая. Все овощи с конца сезона: мелко порезанные, пюрированные, помешанные, помешанные и ещё раз помешанные.

Нана ненавидела нашу мать. Тогда я думал, что это нормально, когда между матерями и бабушками идёт соперничество. В конце концов, обе должны были любить моего отца, и борьба за внимание и расположение короля никогда не казалась мне чем-то странным.

Но теперь я понимаю: Нана ненавидела Динь-Динь, потому что та была бессердечной сукой.

Нана ненавидела Динь-Динь, потому что Динь-Динь не любила моего отца. Она просто им пользовалась.

Была ли она всегда такой? Иногда я задумываюсь, какой была моя мать до того, как потеряла Питера Пэна и окончательно слетела с катушек.

А теперь…

Когда золотое сияние Динь тает вдалеке, я наконец поворачиваюсь и смотрю на Пэна.

Его взгляд всё ещё прикован к той самой точке, но сам он находится гораздо дальше.

Физическая, почти осязаемая боль прорезана в тонких линиях вокруг его глаз.

Мать могла ненавидеть большинство людей и раздавала любовь так же щедро, как камни отдают кровь, но всегда был один человек, рядом с которым казалось, что сердце у неё всё-таки есть.

И я всегда немного завидовал ему из-за этого. Что было в нём такого, чего не было у нас, её собственной плоти и крови? Кас, Тилли и я были всего лишь ещё одними фигурами в её игре. Переставь нас сюда. Переставь нас туда.

Но Питер Пэн… если мы были её игровыми фишками, то он был главным призом.

И что она чувствует к нему теперь, раз снова жива? После того, как он её убил?

Это плохо.

Это очень плохо.

Что, чёрт возьми, творит лагуна и какого хрена она это делает?

Сначала Бальдр, а теперь Динь-Динь.

Я поднимаюсь обратно по лестнице в дом, пересекаю чердак. Останавливаюсь у бара, тянусь через стойку и хватаю ближайшую бутылку виски. Это яблочная смесь из смертного мира, с зелёной этикеткой и золотой пробкой. Не лучший вариант, но сгодится. Я переворачиваю пустой стакан, наливаю два пальца и опрокидываю.

Сначала сладость обволакивает язык, потом огонь обжигает горло. Когда алкоголь оседает в желудке, часть эмоций распутывается, и я наконец могу в них разобраться.

Гнев побеждает.

Кас поднимается ко мне следом.

— Налей и мне.

Я послушно наливаю и протягиваю ему. Он быстро осушает стакан и шипя выдыхает, проводя тыльной стороной ладони по губам.

— Что это, блядь, такое?

Уинни и Вейн заходят следом за нами, потом Питер Пэн.

Он выглядит так, словно увидел призрака. Живого, дышащего призрака.

Сейчас всё изменится.

Вообще нахрен всё.

— Это явно ловушка, — говорит Вейн и шевелит пальцами, показывая, чтобы я и ему налил.

Я выстраиваю в ряд на стойке несколько стаканов и небрежно плескаю в них виски.

— Разумеется, ловушка, — отвечаю я и передаю ему один.

Он осушает половину залпом. Его волосы растрёпаны, несколько тёмных прядей свисают на лоб и закрывают глаза. Хотя он потерял Тень Тьмы Даркленда и теперь носит Неверлендскую, его глаз всё ещё отмечен старым шрамом от тени Даркленда: три глубокие зарубки над правым глазом, сам глаз полностью чёрный.

Шрамы, может, и остались, но он изменился. Я только пока не понимаю, как именно. И что это значит для нас.

Теперь у него с Дарлинг есть нечто общее, чего нет у остальных, и я не могу решить, ударило ли это ему в голову. Он и раньше был высокомерным мудаком. Может, я просто не замечу, если он станет ещё более высокомерным мудаком.

Дарлинг стоит у края комнаты, скрестив руки на груди. Она почти ничего не сказала. Что тут, блядь, вообще скажешь? Моя мать убила её предка только потому, что та любила Питера Пэна.

Дарлинг любит Питера Пэна.

Я люблю Дарлинг, и мой брат тоже.

Динь-Динь нужно убрать. Она наверняка уже что-то замышляет. Скорее всего, сейчас во дворце…

— Дерьмо, — вырывается у меня. — Тилли.

Тёмный взгляд Каса мечется ко мне, глаза сужены, руки скрещены, как у Дарлинг. Из нас всех они двое больше всего похожи, если поставить нас в ряд и мерить по шкале. Добрый, мягкий и нежный конец шкалы. Жестокий, гнилой и порочный — другой. Мой близнец умеет быть жестоким, но предпочитает мягкость, если ему это сходит с рук.

— Наша дорогая мамочка перекрутит Тилли в узел, — говорю я Касу на нашем фейрийском языке.

Мы очень давно воюем против нашей сестры, королевы фей, но о моих истинных чувствах говорит тот факт, что первая мысль у меня в голове сейчас: спасти её от собственной матери.

Наша младшая сестра не ровня Динь-Динь. Никогда ею не была.

Но пришла бы сестра с нами добровольно или нам пришлось бы выволакивать её из дворца, пока она орёт и отбивается?

— Это для твоего же блага, — сказали бы мы ей. Поверила бы она нам когда-нибудь? Мы ради этого же убили отца, и к чему это нас привело.

Динь-Динь сказала, что попросила Тилли снять с нас изгнание и вернуть нам крылья.

Добрая воля. Ха. Скорее уж херня собачья.

Мы с Касом оба хотим вернуть свои крылья.

Больше, чем почти всё.

Больше, чем Уинни?

— Я знаю, о чём ты думаешь, — говорит Кас.

— Ни хрена ты не знаешь, — огрызаюсь я.

Я вообще сам понимаю, о чём думаю?

Искушение — штука проклятая.

Мы с Касом единственные двое в этой комнате без тени и без крыльев. Мы прибиты к земле, когда всё, чего нам хочется, — это, блядь, летать.

— Говорите вслух, принцы, — Вейн опустошает свой стакан. Когда он ставит его, чёрный глаз зловеще поблёскивает. — Сейчас не время для секретов.

Кас вздыхает и облокачивается на бар.

— Мы хотим вернуть свои крылья.

— Она врёт, — Пэн заходит дальше в комнату. — Я всегда умел читать Динь-Динь. Легче, чем большинство. И она врёт. Она не просила вашу сестру о ваших крыльях. На самом деле, готов поспорить, она даже не посоветовалась с Тилли насчёт того, чтобы вернуть вас ко двору.

— Они всё время дразнят нас этой морковкой, — говорит мой близнец. — У меня уже горит зад от всего этого.

— Знаю, — Пэн проводит рукой по волосам и начинает расхаживать по чердаку. Его шаги медленные, но выверенные.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я его.

Повернувшись к нам спиной, он отвечает:

— Я так и не спросил вас… где ваши крылья? Как вы могли бы их вернуть?

Мы с Касом переглядываемся. Нана вбила в нас железную уверенность, что никто за пределами мира фейри не имеет права знать о наших обычаях. Но Питер Пэн не меньше часть Неверленда, чем мы, да и вообще, нас изгнали, так что я не уверен, что правила всё ещё в силе.

— В общем и целом, — начинаю я, — если летающий фейри лишается крыльев в качестве наказания за проступок, крылья сжигают. Но королевская линия от этого наказания освобождена, поэтому крылья хранятся в хранилище в магическом сосуде. Мы не знаем, какой сосуд выбрала наша сестра.

Оттолкнувшись от стойки бара, Кас продолжает:

— Вернуть их нам — всего лишь вопрос передачи сосуда. Сам факт дара снимает связывающую магию с этого сосуда и тем самым возвращает нам крылья.

— Когда вы в последний раз были в этом хранилище? — спрашивает Пэн через плечо.

— Много-много лет назад, — отвечаю я.

— Насколько сложно было бы найти сосуд? — он оборачивается к нам, когда доходит до Древа Неверленда. Попугайчики этим утром молчат, но пикси-жуки то и дело вспыхивают и гаснут, наполняя затенённые ветви мягким золотым светом.

— Хранилище огромное, — отвечаю я.

— И забитое под завязку, — добавляет Кас.

— Но это не было бы невозможным, — говорю я. — Мы бы узнали, как только почувствовали.

— И что ты предлагаешь? — Вейн останавливается напротив Пэна посреди чердака. — Вломиться во дворец фейри, пробраться в их хранилище и спиздить обратно их же крылья? Крылья, которые спрятаны в каком-то неизвестном магическом сосуде, пока весь двор фей сидит у нас на головах, под предводительством мелочной королевы фейри и её воскресшей злой мамаши?

Пэн какое-то время смотрит на Вейна, потом зажимает сигарету губами и крутит колесико зажигалки, поджигая огонь. Подносит пламя к сигарете и затягивается, затем щёлкает зажигалкой, закрывая её. Глубокая затяжка заставляет уголёк ярко вспыхнуть между ними, пока они продолжают сверлить друг друга взглядами.

После долгого выдоха дыма Пэн говорит:

— Да.

Вейн отворачивается.

— Да ёб твою…

— Даже если мы вернём свои крылья, — говорит Кас, — нам всё равно придётся разобраться с матерью и с Тилли.

Пэн делает ещё одну затяжку, и пепел осыпается с сигареты, кружась вниз на деревянный пол. Сейчас я не могу его прочитать. Не то чтобы когда-то было легко. Просто хотелось бы хоть раз, чтобы он хоть что-то выдал.

— Я обещал вам, что помогу вернуть их, — говорит он. — И я должен сдержать обещание. Динь-Динь знает, что это единственное, что действительно вас зацепит, и, хотя я знаю, что вы выбрали свою сторону, и это моя сторона, я также знаю, что сделал бы сам, окажись перед таким же искушением.

— Ты намекаешь, что мы выберем нашу неживую мамочку и свои крылья вместо тебя? — спрашивает Кас.

— А ты намекаешь, что откажешься от своих крыльев? — парирует Пэн.

Кас хмурится и отводит взгляд.

Всё, разумеется, куда сложнее, но, если свести всё к сути, остаётся один неоспоримый факт: мы пиздец хотим свои крылья обратно.

Мы хотим летать. Мы хотим снова почувствовать себя целыми.

Пэн, Вейн и Дарлинг могут взмыть в небо в любой момент, а то, что мы с Касом застряли на земле, нарушило баланс в нашей группе.

Мы ещё ни разу не проговаривали это вслух, ни один из нас. Но это всё равно есть между нами, как трещина, рассёкшая землю, чёткая линия, разделяющая нас и их.

Динамика в группе изменилась, сила сместилась. И что это значит для нас? Я уж точно никак не ожидал, что тень достанется Дарлинг. Не то чтобы я мог винить её. Она не стремилась её получить. Она жертва обстоятельств.

Но это всё равно не меняет фактов.

По лестнице слышатся шаги. Не человеческие, а волчьи. Когти Бальдра громко цокают по дереву, пока он поднимается к нам.

Идеальное время.

Достигнув чердака, он не обращает на нас ровным счётом никакого внимания. Вместо этого идёт прямо к Дарлинг, обходит её кругом и опускается на зад, устраиваясь у неё сбоку, так что макушка у него как раз на уровне её талии.

Я подхожу к нему.

— Что ты знаешь о том, что лагуна вернула нашу мать из мёртвых?

Бальдр поднимает на меня взгляд, его янтарные глаза сияют. Дарлинг зарывает пальцы в его загривок, почёсывая, и он буквально тает под её руками.

— Молчаливый стал, да?

Он закрывает глаза.

— Мы не получим ответов от собаки, — Вейн плюхается в одно из кожаных кресел и закидывает ботинки на низкий столик. — Но, чтобы всё было прозрачно: я считаю, что это ебанутейшая идея, и, если близнецы хотят летать, я с радостью помогу. Я смачно пну вас с обрыва Скалы Покинутых. Вот тогда вы точно полетите.

— Не веди себя, как придурок, — говорю я ему.

Он выпрямляется.

— Как там было у смертных, Уинни? Пословица про дураков.

Она присаживается рядом с Бальдром на корточки, и тот тычется носом ей под подбородок.

— «Обмани меня один раз — позор тебе. Обмани меня дважды — позор мне».

— Вот именно. И сколько раз твоя сестра уже водила тебя за нос?

Я пересекаю комнату и скидываю его ботинки со стола, чтобы сесть на край. Опершись локтями о колени, я подаюсь к нему вперёд. Он хмурится на меня.

— Слушай, Тёмный. Я бы предпочёл нажраться в дрова, привязать Уинни к своей кровати и трахать её, пока она не начнёт кричать, а не разбираться с моей неживой мамашей и коварной сестрицей. Естественно, я хочу первое. От второго у меня болит голова. Но когда-то у тебя тоже была сестра.

Он склоняет голову, линия челюсти каменеет, глаза сужаются.

— Осторожнее, принц.

— Но ты делал сомнительные вещи, чтобы за неё отомстить.

— Да. Чтобы отомстить, — повторяет он. — Она уже была мертва.

— А если бы нет? Если бы она была жива, что бы ты сделал, чтобы её спасти? — голос у меня предательски срывается, и, хоть я и думал, что отрезал себя от любых чувств к Тилли, тело выдаёт правду. В носу жжёт от слёз. — Ты бы спас её, даже если бы спасать пришлось от неё самой?

— Моя сестра никогда не пыталась меня убить, — замечает он.

— Если бы она прожила достаточно, чтобы увидеть, во что ты превратился, возможно, попыталась бы.

Он бросается на меня. Мы вместе летим через край стола и с грохотом врезаемся в пол. Он сверху, воздух вокруг темнеет и закручивается спиралью. Он отводит руку назад и замахивается, но я на секунду быстрее и создаю иллюзию, превратив себя в Уинни. Этого достаточно, чтобы сбить его с толку на краткий миг, заставить его притормозить. Достаточно, чтобы я смог зацепить его ногой и опрокинуть. Я вскакиваю сверху на него и заезжаю кулаком по челюсти.

— Прекратите! — кричит Уинни.

— Подло, — произносит Вейн и перехватывает мой второй удар. Его хватка сразу становится стальной, и по моей руке простреливает боль.

— Будто ты когда-то играл по-честному, — огрызаюсь я и сжимаю левый кулак. Он хватает и его, так что я бью его лбом в лицо. Из его носа бьёт кровь. От удара у меня зубы клацают друг о друга, во рту расползается металлический привкус.

— Пэн! — кричит Уинни. — Сделай что-нибудь!

— Пусть дерутся, Уинни, — говорит Кас. — Они иногда так делают.

— Это не делает это нормальным.

Сжав мои кулаки в своих руках, Вейн перекатывает нас и оказывается сверху. Его удар по моей челюсти отдаётся вибрацией по всему позвоночнику.

Он заносит руку для следующего удара, когда в него врезается гибкая фигура, сшибая его с меня.

Я рывком поднимаюсь, пока тьма заполняет чердак, закрывая серое небо и свет пикси-жуков.

— Хватит, — говорит Уинни, её голос звучит зловещим эхом. Она сидит верхом на Вейне, его спина распластана по полу. — Иначе я протру вами пол.

Вейн сверлит её взглядом снизу, а я, несмотря ни на что, не могу не рассмеяться.

Уинни поворачивает свои чёрные глаза ко мне, ярость прорисована в складке меж бровей.

— Прости, Дарлинг, — я поднимаю руки, показывая свою невиновность. — Я в тебе не сомневаюсь. Но видеть, как такая щуплая девчонка, как ты, валит Тёмного, — это практически комедийный скетч.

Дарлинг слезает с Вейна, и он поднимается на ноги. Кровь всё ещё течёт у него из носа, и он тыльной стороной костяшек пальцев размазывает её. Под нижней губой остаётся кровавая полоса.

— Именно этого и добивалась бы Динь-Динь, не так ли? — глаза Дарлинг из чёрных снова становятся ярко-зелёными. — Чтобы мы грызлись между собой, а близнецы отдалялись от нас, — её взгляд полосует меня, и настоящая боль опускает уголки её рта.

Дарлинг переживает? Ну, блядь. Не понимаю, с чего бы ей во мне сомневаться.

Я подхожу к ней, во рту стоит яркий привкус крови, и обнимаю. Проглотить её целиком проще простого. Она вполовину меньше меня, едва намёк на девчонку.

— Я тебя не оставлю.

Она тает у меня в руках и обхватывает за талию.

— Это же твоя мать, — её голос почти не слышно, он глушится о мою кожу. — И твоя сестра. Они или эти мудаки. Как тут выбирать?

— Может, мне и не придётся.

Дарлинг чуть отстраняется, но руки всё ещё сцеплены у меня за спиной. Ей приходится задирать голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Пэн тоже не хотел выбирать, — напоминает она. — И посмотри, к чему это его привело.

Поверх головы Дарлинг я нахожу Питера Пэна. Он теперь у окна, смотрит на мрачное небо Неверленда.

Никто не знает лучше Питера Пэна, насколько коварной может быть моя мать.

Он волнуется?

У меня стойкое ощущение, что да.