Решено, что мама и Гензель вернутся с нами в Неверленд. Я не хочу выпускать её из виду. По крайней мере пока.

Бо̀льшую часть жизни я хотела сбежать от неё. Для меня её одновременно было слишком много и недостаточно. Переехав в Неверленд, я почти испытала облегчение от того, что освободилась от мамы. Я не хотела о ней думать, не хотела за неё переживать и не хотела восстанавливать наши отношения.

Это была рана, которая, как я знала, никогда не заживёт как следует, и я не хотела даже задумываться о том, чего будет стоить сорвать пластырь и начать всё заново.

Я не знаю, куда мы двинемся дальше, но впервые мне кажется, что я готова попытаться исправить то, что есть, и посмотреть, чем оно может стать.

Когда мы возвращаемся на землю Неверленда и я вдыхаю солёный морской воздух, часть напряжения покидает моё тело. Моё место здесь. Теперь я знаю это как никогда прежде.

Поскольку солнце вот-вот взойдёт, Пэн прощается с нами и исчезает в своей гробнице, а я обещаю присоединиться к нему позже.

— Прогуляешься со мной? — спрашиваю я маму.

С самого склада она не отходит от Гензеля. Не могу понять, потому ли, что скучала по нему, до сих пор любит его или дело в чём-то другом. Может, он, как и Пэн, даёт ей ощущение безопасности и стабильности, которых нам обеим так отчаянно не хватало в жизни.

Мама идёт за мной из дома на дереве вниз по протоптанной тропе к лагуне.

Духи воды танцуют прямо под поверхностью, сейчас они активнее, чем я видела их за последнее время.

— Я забыла, насколько здесь красиво, — мама сбрасывает туфли и садится на песок у воды.

— Лагуна, наверное, моё любимое место, — сажусь рядом и зарываю пальцы ног в песок. На поверхности он тёплый, но всего в нескольких сантиметрах ниже уже прохладный.

С приближением летнего солнцестояния лагуна утопает в цветах всех оттенков радуги. Чем дольше я живу в Неверленде, тем сильнее мне хочется увидеть, как он меняется вместе со временами года и как меняется вместе с нами.

— Ты его любила? — спрашиваю я.

— Да, — мама подтягивает колени к груди и обхватывает ноги руками.

— И он разбил тебе сердце.

— Да.

Я набираю горсть песка и позволяю крупинкам медленно просыпаться между пальцами.

— Наверное, я понимаю, почему он ушёл. Если бы дорогая тётушка Гретель узнала обо мне, когда я была ребёнком, я не смогла бы защитить себя так, как сегодня.

Мама кивает.

— Поэтому я готова его простить. А ты что чувствуешь?

Она долго молчит, наблюдая, как духи вьются и кружат друг вокруг друга. Сегодня они кажутся розовыми и фиолетовыми на фоне бирюзово-голубой воды.

— У меня никогда не было великой истории любви, — говорит она и проводит ладонью по песку между нами. — Когда я была в твоём возрасте, я имею в виду… ты… до Питера Пэна, — она замолкает и делает вдох. — Прости. У меня в голове до сих пор всё перемешано. О чём я говорила?

— О любви.

— Да, — она улыбается. — Я думала, что смогу убежать от своего прошлого. К шестнадцати годам моя мать умерла. Я осталась одна. В глазах государства я была взрослой. Но почему-то мне не было страшно. Я думала, что вместе с моей матерью исчезло и безумие, — она смеётся сама над собой. — Какая же я была наивная! Я была наивной!

— Нет, не была. Потому что я думала точно так же.

Мы смеёмся вместе.

Чёрная птица стремительно спускается к лагуне и садится на поникшую ветку позади нас, тихо каркая.

— Гензель сказал, что ты хотела изучать искусство.

— Мне нравилось искусство. Оно делало меня счастливой, — она водит указательным пальцем по песку туда-сюда, рисуя звезду.

— Я никогда не задумывалась о том, чего ты могла хотеть от своей жизни до моего появления, — признаюсь я.

— Ты была ребёнком. Тебе не нужно было об этом беспокоиться.

Но как же трагично, что у неё не было возможности последовать за собственными мечтами.

— А что ты хочешь делать теперь? И Гензель…

— Он сказал мне… она… ведьма… эм-м… — она хмурится, взгляд расфокусируется. — О ком мы говорили?

— О Гензеле, — напоминаю я.

— Точно. Он сказал, что знает ведьму, которая, возможно, сможет помочь с моей спутанной головой.

— Правда? — надежда, хлынувшая в меня, застаёт врасплох. И в этот момент я понимаю, насколько отчаянно хотела, чтобы мама поправилась. Но так же быстро, как вспыхивает надежда, сквозь неё пробивается подозрение. — Убийца Ведьм знает ведьму, которая ему поможет?

— Он сказал, что после знакомства со мной начал сомневаться в миссии Ордена и иногда помогал ведьмам сбежать. Одна из них сказала ему прийти к ней, если когда-нибудь понадобится помощь, и что она отплатит ему за доброту.

— Это замечательно, мам. Я правда надеюсь, что получится, — сжимаю её плечо. — Ты заслуживаешь быть здоровой.

Она кивает. Подбородок дрожит, и из глаза выкатывается слеза. Она быстро стирает её.

— Было бы хорошо. Наверное. Не хочу слишком надеяться.

— На Семи Островах возможно множество невозможных вещей.

Она снова кивает.

— Нам стоит вернуться. Уже поздно. Или рано, наверное.

— Да. Мы все превратились в ночных существ из-за того, что Пэн спит днём. Но… давай посидим здесь ещё несколько минут, чтобы увидеть рассвет.

— Я бы хотела.

Она протягивает руку, приглашая меня в объятия. И я прижимаюсь к её боку, чувствуя, как глаза жгут слёзы. Всё, чего я когда-либо хотела, — это материнское тепло.

Когда мы возвращаемся в дом на дереве, Гензель встречает нас на балконе. Вейна нигде не видно. Пэн уже в своей гробнице. А близнецы увлекают мою маму в гостиную, обещая ей сладкий напиток на ночь. Они довольно часто готовят его для меня: ромашковый чай, немного фейского вина и корень валерианы. Он успокаивает, расслабляет и навевает сон, и, думаю, после всего пережитого маме сейчас нужно именно это.

— Можно с тобой минутку поговорить? — спрашивает меня Гензель.

— Конечно.

Мы садимся в кресла, откуда вдали виден океан, а сумерки уступают место утру в мягких оттенках бледно-голубого и лавандового.

— Просто хотел, чтобы ты знала: я ничего от тебя не жду, — начинает Гензель. Он ещё в окровавленной одежде и выглядит точь-в-точь как лесник-охотник на ведьм из сказаний.

И всё же я сижу рядом с ним как его дочь, сама не меньше него вплетённая в сказания.

— Я сбежал от тебя и твоей матери, — продолжает он. — Это был мой выбор, и он повлиял на тебя и Мерри. Я сделаю всё, что смогу, чтобы загладить вину, но, пожалуйста, знай: если ты не захочешь иметь со мной ничего общего, это твоё право, и я его уважаю.

— Я бы хотела узнать тебя получше, — говорю ему. — Такое чувство, будто я уже тебя знаю по сказкам на ночь. Мама всё время читала мне эту историю. Целый год она была моей неизменной любимой.

Кажется, это его радует.

— Правда?

— Ага. Правда, Гретель была моей любимицей. Очевидно, в детстве я была не в себе.

— А-а-а. Ну… — он долго и тяжело вздыхает. — Бывали у неё свои моменты.

Некоторое время мы молчим, а затем:

— Я хочу помочь твоей матери, если ты не против.

— Она сказала, что ты знаешь ведьму, которая, возможно, сможет исцелить её расколотый разум?

Он кивает.

— Она могущественная ведьма, сейчас живёт в верхнем нагорье Саммерленда. Несколько лет назад я помог ей сбежать от моей сестры.

— Почему?

Он на мгновение задумывается, затем отвечает:

— Я всегда жил по кодексу Ордена. Никогда не ставил его под сомнение. Но после того, как влюбился в твою мать, он стал казаться мне всё менее и менее разумным. Добро и зло есть в каждом уголке каждого мира. Но я понял, что добра намного больше, чем зла.

— А иногда всё скорее серое, чем чёрное или белое, и мы совсем не против небольшой серой зоны.

— Я здесь не для того, чтобы судить твоих мужчин. Морально серых или нет.

— Хорошо. Потому что иначе я бы сбросила тебя в океан.

— В этом я нисколько не сомневаюсь, — усмехается он.