Дядя Роско водил классический универсал AMC Рамблер 1963 года, кое-где проржавевший, с облупившейся тут и там красной краской. Дядя называл его просто «Красным Бродягой». А еще он никогда не говорил, что водит машину или куда-то едет. Вместо «вождения» он называл это исключительно «брождением».

«Тебя куда-то добродить?» – спрашивал он. И если пассажир соглашался, то в ответ слышал: «Отлично, сейчас побродим!» Или «Готов немного побродить?»

В Красном Бродяге стояла стереосистема с кассетным магнитофоном, а на переднем сиденье лежала огромная коробка кассет с музыкой. Дядя Роско сказал Опал, что она назначается диджеем, и всю дорогу Опал выбирала одну песню за другой. Когда слова песни были им знакомы, они с дядей Роско подпевали, а если нет, просто мурлыкали в такт мелодии, и время летело незаметно и быстро, как мили на счетчике.

Свою кассету с лучшими хитами Бадди Холли Опал прослушала не меньше четырех раз. Подряд, без остановки. Но дядя ни разу не пожаловался, потому что он любил песни Бадди почти так же сильно, как сама Опал.

Дядя Роско был всего на десять лет ее старше, так что законным опекуном племянницы он стал в возрасте всего двадцати трех лет. Должно быть, это его немного пугало, ведь он сам был еще не совсем взрослым и не имел ни малейшего представления о том, как быть родителем. И вообще вряд ли был уверен, что эта роль ему подходит.

По правде говоря, Опал сомневалась, что дяде Роско подходит и роль фермера. Ей казалась, что это дело ему не по сердцу. Настоящей его страстью были компьютеры. Он всегда говорил только о них и все свободное время посвящал тому, чтобы в них разбираться. После окончания школы он хотел уехать и поступить на факультет компьютерного программирования Техасского университета, но потом его папа – Фило, дедушка Опал, – заболел. Так что после выпуска дяде Роско пришлось остаться дома, чтобы заботиться об отце и помогать по хозяйству. На следующий год дедушка Фило скончался, оставив семейную ферму Бемолей на своего сына.

Опал видела дедушку Фило всего несколько раз, еще совсем маленькой. Она запомнила его милым старичком, который вытаскивал у нее из ушей стеклянные шарики и подносил их ей в качестве подарка. Дедушка Фило и дядя Роско каждый год бродили до Лаббока, чтобы провести День благодарения с Опал и ее мамой, пока дедушка не стал слишком слаб для такой поездки. После этого дядя Роско бродил до Лабокка уже в одночку. Дедушка Фило время от времени звонил им по телефону и каждый раз приглашал как-нибудь приехать погостить на ферме Бемолей. Но они с мамой так ни разу этого и не сделали.

Опал знала, что мама очень любит и дедушку Фило, и дядю Роско, но находиться рядом с ними ей тяжело – оба слишком напоминали папу Опал. Она видела в них более взрослую и более юную версии покойного мужа, и визит на ферму, где тот вырос, мог стать слишком тяжким испытанием для нежного сердца Джеральдины. Опал догадывалась, что именно поэтому они так ни разу и не собрались туда съездить. Но она выросла на историях о семейной ферме Бемолей в Стране холмов, а теперь именно это место внезапно должно было стать ее новым домом. При одной только мысли Опал чувствовала легкий укол тоски, так что старалась вовсе об этом не думать.

Пятичасовая поездка до фермы была самой долгой из тех, что случались у Опал до сих пор. В пути она то и дело оглядывалась через плечо на коробки, сложенные в багажнике. Там были все ее немногочисленные пожитки: одежда, обувь, книги, пластинки и игры – все, что осталось от прежней жизни на Плоской Земле.

Через пару часов они остановились перекусить в «Ватабургере», и, пока ели за столиком на улице, Опал спросила дядю Роско, нравится ли ему быть фермером. Вопрос явно, застал его врасплох. Дядя снял шляпу и несколько раз почесал голову, прежде чем надеть обратно. Затем указательным пальцем поправил очки на носу. Это был своего рода ритуал, который он совершал каждый раз, когда нервничал или чувствовал себя неуютно.

– Нет, Опал, – наконец ответил дядя Роско, глубоко вздохнув. – Должен признаться, быть фермером мне не нравится. Ни капельки. Мне не нравилось это, когда я был ребенком, и с тех пор мои чувства не изменились. – Он поднял глаза к ясному голубому небу у них над головами. – Но я любил своих родителей, и мне до сих пор ужасно их не хватает. В глубине души я знаю: им бы не хотелось, чтобы я просто взял, да и продал это место, едва их не станет. Эта ферма многие поколения принадлежала нашей семье, так что… – Он пожал плечами. – Боюсь, у меня просто нет выбора. Больше некому следить за урожаем и кормить скот. Так что вместо того, чтобы поступить в университет, я остался на ферме и делаю все, что в моих силах, чтобы поддерживать ее на плаву.

Дядя Роско сказал, что присматривает за фермой уже три года. Опал показалось, что это начинает всерьез его утомлять, и она почувствовала себя немного виноватой: ведь теперь, помимо заботы о ферме и всех ее обитателях, он вынужден будет заботиться и о ней.

– Дядя Роско, я правда очень благодарна тебе за то, что ты согласился меня приютить, – сказала Опал. – Ты ведь не обязан этого делать.

– Ох, не мели чепуху, – ответил дядя, качая головой. Затем перегнулся через стол и сильно сжал ее маленькую ладошку. – Мы с тобой семья, ты и я, – сказал он уверенно. – А это значит, что мы должны держаться вместе. Всегда. В горе и беде, на суше и в воде, пока победа не будет на нашей стороне. Договорились, дружок?

Опал слегка улыбнулась и кивнула. Дядя Роско улыбнулся и кивнул в ответ. Затем он спросил, не хочет ли она молочный коктейль – словно ставя точку в конце предыдущего разговора.

Когда они поели и снова тронулись в путь, дядя Роско включил радио, и из динамиков Красного Бродяги зазвучала песня, которую Опал никогда прежде не слышала и которая сразу же ей понравилась. Она называлась «If You Want to Sing Out, Sing Out»[5] Кэт Стивенс. Это была одна из тех композиций, от которых разом чувствуешь себя и счастливым, и грустным, а это было именно то, что чувствовала сейчас Опал.

Разом – и счастье, и грусть.

По мере того как они брели все дальше на юг, ровный и пустынный ландшафт, знакомый Опал с рождения, начал меняться, постепенно уступая более гористой местности, раскинувшейся на границе Техасской Страны холмов – примерно там, где юго-запад встречается с юго-востоком.

В какой-то момент они пробрели мимо старой заброшенной школы, стоявшей на обочине трассы. Опал ахнула и в ужасе обернулась к дяде.

– О нет! – воскликнула она. – Школа! Я совсем о ней забыла! Мне ведь нужно вернуться и окончить седьмой класс!

Дядя Роско ободряюще улыбнулся и покачал головой.

– Нет, малышка, не нужно, – ответил он. – Перед отъездом я поговорил с твоим директором, и он согласился пораньше отпустить тебя на летние каникулы. Так что до осени о возвращении в школу можешь не думать. Хорошо?

Опал кивнула и с облегчением выдохнула.

– Спасибо, дядя Роско.

– Все схвачено, дружок.

Несколько минут дядя Роско брел молча, а потом ему в голову пришла еще одна мысль.

– Слушай, мне жаль, что у тебя не было возможности попрощаться с твоими школьными друзьями. Стоило спросить тебя об этом перед отъездом.

– О, не волнуйся, дядя Роско, – ответила Опал. – У меня их не было.

– Кого не было?

– Друзей, – ответила она, – чтобы попрощаться. – И пожала плечами. – В школе я была чужой. Так было всегда, еще с детского сада. Ну, просто… другим детям не нравится, как я выгляжу и одеваюсь. Они все считают меня чудачкой.

Дядя Роско взглянул на Опал. Его лицо внезапно стало очень серьезным.

– Почему-то детям о таком никогда не говорят, пока они не вырастут, – сказал он, качая головой. – В школьном расписании такого предмета не сыщешь, и оценки за него в журнал не ставят. А он ведь самый трудный: найти общий язык с другими детьми и понравиться им. Что намного сложнее алгебры. Мне он тоже никак не давался. И одноклассники тоже считали меня чудаком. А еще знаешь что? Они были правы! И за это я буду им вечно благодарен.

Он ткнул в нее пальцем.

– Неси все свои причуды с гордо поднятой головой, как медаль и знамя! – провозгласил дядя Роско. – Нет ничего скучнее, чем быть нормальной. Можешь мне поверить. Вот увидишь. Именно чудаки рассказывают лучшие истории, сочиняют лучшую музыку, рисуют лучшие картины и готовят лучшую еду! Мир не стоит на месте только благодаря чудакам!

И чтобы подкрепить свои слова, он несколько раз ударил по клаксону Красного Бродяги. Это привлекло внимание других водителей, и дядя Роско улыбнулся каждому и дружески помахал им рукой. Затем снова повернулся к Опал.

– И в том, как ты выглядишь, тоже нет ничего плохого. Ты прекрасна, как ангелочек, и всегда была такой! – вдруг понизив голос, добавил он с наигранно сильным техасским акцентом. – И я наваляю по рогам любому мужчине или женщине, которые скажут иначе!

Опал обычно нравилось, когда он так говорил, потому что тогда он звучал в точности как дедушка Фило. Она понимала, что дядя Роско пытается ее подбодрить, но прямо сейчас была слишком погружена в гнетущую тоску и уныние. И вряд ли это изменится в ближайшем будущем.

– Спасибо, дядя Роско, – сказала она. – Но ты мой дядя. Ты предвзят.

– Я исключительно правдив! – ответил дядя тем же капризным стариковским голосом, в притворном гневе ударив кулаком по приборной панели. – Не смей мне перечить, девочка! Я этого не потерплю!

На мгновение показалось, что ему удалось совершить невозможное – почти рассмешить Опал. Не совсем, но почти. На ее лице появилась слабая улыбка. Едва заметная. Но дяде Роско этого было достаточно: он воспринял это как хороший знак!

Включил радио и сразу же получил еще один хороший знак: Уилли Нельсон пел «On the Road Again»[6]. И они оба начали подпевать, пока Красный Бродяга шустро брел дальше по шоссе.