Я вышел из леса тридцатого августа в обед. В лагере старателей было спокойно. И Владимир с Ириной встретили меня тоже спокойно, без ажиотажа.

— О! — воскликнул Высоцкий. — Как раз супчик с потрошками поспел.

— Где взяли потрошки? — удивился я.

— Я рябчиков тут намедни настрелял, — небрежно произнёс Владимир. — Так их всех закоптили и поели, а потрошки переварили и в холодильник.

— В холодильник? Какой холодильник? Ледник?

— Холодильник «Розен лев»! Импортный!

Высоцкий поднял вверх указательный палец и рассмеялся.

— Шучу. Какой-то «Океан» местные ребята привезли. Даже не холодильник, а морозильный ларь. Классная вещь! Себе такой заказал. Обещали… Хорошие ребята оказались местные чекисты. Того следователя, который тебя… м-м-м… прессовал, отозвали. Другой приезжал. Но улетел сегодня.

— Ага. Я видел вертолёт, — сказал я. — Так и понял.

— Хорошо отдохнул? — спросила Ирина Юрьевна.

— Отлично, — улыбнулся я.

— Ты возмужал ещё больше, — улыбнулась Ирина и добавила. — Маугли прямо. Как в мультфильме нарисован.

— Да, какой, же он Маугли⁈ — возмутился Высоцкий. — Он Акелла. Вожак стаи.

Я покрутил головой.

— Маугли ушёл к людям. Акеллу убил Шерхан. Он теперь стал вожаком стаи. Моей стаи. Киплинг великий писатель! Он знал, о чём писал.

— Я слышала от индусов, что в Индии часто находят в джунглях детей, похожих на волков. — сказала Ирина. — Даже поросших шерстью.

— Там традиция такая, — сказал я, кивая головой.

— Какая? — спросила Ирина.

— Странных младенцев относить в джунгли и подкидывать в логово волкам, или медведям.

— Каких это, странных? — спросил Высоцкий.

— Волосатых, например, — сказал я. — У Русичей, кстати, тоже такая традиция была.

— Да⁈ — удивлённо покрутила головой Ирина. — Не знала.

— У нас похожие с индийцами традиции. Даже многие слова.

— Ну, это, да, — сказала Ирина. — Индийский санскритолог Дурга Прасад Шастри, посетив Москву в шестидесятом году, заявил, что русские говорят на «изменённой форме санскрита». Тут ты прав.

— А я слышал, что Волгу древние русичи называли «Ру». А Античные авторы, например Клавдий Птолемей — «Ра». Как египетского бога солнца.

— Широка страна моя родная, — сказал я. — Пойду сполоснусь. А-то, чувствую, волками пропах.

Высоцкий улыбнулся и кивнув головой тихонько подтвердил:

— Что — есть, то — есть. Немного. Но в бане с вечера осталась тёплая вода. Вчера много нагрели. В озере разве помоешься с мыльцем?

— Ну, да, — улыбнулся я. — Одичал слегка.

После приведения себя в порядок и переодевания в чистую одежду, я вышел к столу. Меня ещё ждали, и суп с рябчиковыми потрошками ели вместе. Кроме потрошков в супе присутствовал и сам рябчик. Отличное у Владимира Семёновича получилось варево. Изысканное.

— Вы, Владимир Семёнович, великолепный кулинар, — сказал я. — Как, кстати, ваше самочувствие?

— Моё самочувствие, Михаил, прекрасное. Имели место неприятные моменты, но только до того момента когда свыше разрешили продолжать мыть золото. И даже то, изъятое в ходе выемки, вернули. Правда опечатали.

— Да? — удивился я. — Хм! И как успехи?

— Ха!

Высоцкий широко улыбнулся.

— Ещё плюс сто граммов.

— А того сколько мы намыли?

— Пятнадцать граммов. И твой самородок — десять. Ты его точно определил. Вот и считай. Подняли мы с тобой золота на семь тысяч. А по договору нам, как старателям, причитается двадцать процентов, то есть — почти полторы тысячи рублей.

Я с удивлением глянул на Высоцкого.

— По какому договору?

— Мы с тобой, — улыбнулся во весь рот Высоцкий, — артель старателей. И за нами этот участок закреплён. На целых пять лет.

— Иди ты, — вырвалось у меня.

— Хе-хе-хе-хе… рассмеялся Высоцкий.

А у меня было такое лицо, наверное, что даже Ирина улыбнулась.

— Юрий Владимирович устроил! — сообщил Владимир. — За полторы недели полторы тысячи. Нормальный куш. Да, с моей ставкой в тринадцать пятьдесят при ежедневных выступлениях я едва четыреста в месяц зарабатывал бы. Но где эти ежедневные концерты? Бывает, правда, что удаётся заработать, если, хм, мимо филармонической кассы…

Высоцкий посмотрел на Ирину и, продолжая улыбаться, шевельнул бровями. Та нахмурилась.

— Да, все знают, Ириша, что на ставку артисту не выжить. Все левак гонят. Даже Любимов умудряется. Сами власти загоняют артистов в тупик. Они хотят, чтобы мы работали даром.

— Оставим эту тему, — серьёзно проговорила Ирина.

— Ха! Да! Золото манит нас, — пропел Высоцкий.

— На пять лет? Но я не совершеннолетний…

— Шестнадцать-то есть уже, — удивился моей тупости Владимир. — Подписывай договор и получишь семьсот рубликов.

— Хм! Ну, не семьсот, а значительно меньше.

— Не-не… Мы артель! — сказал он серьёзным тоном.

Но не выдержал и снова рассмеялся.

— Расскажу в Москве, как я золото мыл, уржутся все. Вот спасибо тебе Мишка, что ты меня сюда вытащил! А золото поделим поровну.

— Не поровну, а по справедливости, — сказал я и улыбнулся. — Согласно коэффициенту трудового участия. Или вообще подписывать ничего не буду.

— Коэффициенту трудового участия? — сделал задумчивое лицо Высоцкий. — Но ведь если бы не ты, я бы и рыть ничего бы не стал. Делать мне нечего, что ли? А ты… Хе-хе… Простимулировал…

— Что и требовалось, — подумал я. — И получилось!

— Впрочем, как знаешь! — легко уступил Высоцкий. — Уважаю чужие принципы.

— Когда домой полетим? — спросил он Ирину.

Она посмотрела на меня и спросила:

— Сегодня?

Я кивнул.

— Соберёмся и вперёд!

— Тогда я скажу ребятам.

Она встала и отошла к домику «вертолётчиков» там постучалась и что-то сказала в приоткрывшуюся дверь.

— Так и не выходили? — усмехнулся я.

— Почему не выходили? — усмехнулся Высоцкий. — Вместе столовались. Нормальные ребята. Это сегодня, почему-то, к столу не вышли. Стесняются тебя, наверное.

Через десять минут в лагере началась суета: появились бойцы спецназа, была собрана палатка, какие-то вещи, мешки и коробки, морозильный ларь, не пригодившуюся резиновую лодку с мотором…

Я только головой крутил озадачено.

— Знаешь, Владимир Семёнович, а не стану я договор подписывать. Получай все деньги сам, а потом сочтёмся. Не хочу суетиться.

Высоцкий покрутил головой

— Не получится, брат. Как мне на себя взять то золото, что добыл ты?

— Кто знает, кто сколько чего добыл?

— А протокол допроса?

— Какого допроса? — спросил я. — Разве есть уголовное дело?

Высоцкий почесал затылок.

— Да, вроде, нету.

— Ну, так и вот, — сказал я, пожимая плечами. — Зачем разводить лишнюю бухгалтерию?

Высоцкий тоже пожал плечами. Дурной пример заразительный.

— Да, и ладно. Переведу потом.

— Не спеши, — сказал я. — Пусть у тебя побудут.

Высоцкий посмотрел на меня и хитро улыбнувшись спросил:

— А если пропью?

— Об этом даже шутить не стоит, — сказал я серьёзно и сказал, тыкая вниз указательным пальцем. — Это всё его происки.

Высоцкий снял с лица улыбку.

— Трудно вам придётся первые лет пять. Но и потом лишь чуточку легче. Но, бывало, люди срывались и через двадцать лет. Даст слабину, и всё. Подумает: а пиво — ерунда, шампусик — водичка кислая. И всё! Для вас ничего этого не должно существовать.

— А друзья? — спросил Высоцкий.

— Анекдот про воробья знаешь? — спросил, улыбнувшись я.

— Про которого?

— Про того, на которого корова насрала.

— Я не знаю, — сказала Ирина.

— И я не припомню такого, — заинтересовался Высоцкий.

— Тогда слушайте. Воробей на дороге что-то клевал. Шло стадо коров и одна корова уронила на воробья свою «лепёшку». Большую такую. Сидит воробей, чирикает, ругает корову по чем свет, а выбраться не может. Кошка услышала чириканье, увидела воробья и коготками его из лёпёшки выдернула. Обрадовался воробей, но не тут-то было. Кошка отряхнула воробья от, хм, грязи и слопала. Так вот, не всякий кто случайно посадил тебя в дерьмо твой враг. И не всякий, кто вытянул тебя из, хм, оного, твой друг.

— Это ты к чему? — нахмурился Высоцкий. — Из дерьма-то ты меня вытянул.

— Но я ведь тебя не съел, — сказал я. — А вот некоторым «друзьям» твоим ты нужен в неадекватном состоянии. И я не говорю о собутыльниках. С ними всё понятно. Речь о Любимове. Это он клюёт твою печень, Владимир Семёнович.

Высоцкий нахмурился.

— Я не могу без театра.

Я дёрнул плечами и подумал:

— Избавлюсь ли я когда-нибудь от этой дурацкой привычки?

— Кто вас от него отговаривает? Играйте. Но не будьте марионеткой в его руках и не терпите хамство. Это вас разрушает. И ещё… Потерпите немного. Скоро вас станут выпускать в Соединённые Штаты и там вы станете собирать огромные залы. И зарабатывать за концерт по три тысячи долларов. Сберегите здоровье. Не падайте духом, Владимир Семёнович.

Я взял свою гитару, которую при моём появлении отложила Ирина Юрьевна, и, наигрывая, запел:

Четвертые сутки пылают станицы[1],

Горит под ногами Донская земля.

Не падайте духом, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Над Доном угрюмым идем эскадроном.

На бой вдохновляет Россия-страна.

Поручик Голицын, раздайте патроны,

Корнет Оболенский, налейте вина.

Мелькают Арбатом знакомые лица,

Шальные цыганки заходят в дома.

Все будет прекрасно, поручик Голицын,

За все, тот кто должен, получит сполна.

А где-то ведь рядом проносятся тройки,

Увы, мы не знаем, в чем наша вина.

Поручик Голицын, так будьте же стойки

Корнет Оболенский, налейте вина.

А где-то уж кони проносятся к яру,

Ну что загрустили, мой юный корнет?

А в комнатах наших сидят комиссары,

И девочек наших ведут в кабинет.

Ах русское солнце, великое солнце,

Корабль 'Император" застыл, как стрела.

Поручик Голицын, а может вернемся?

Зачем нам, дружище, чужая земля?

Четвертые сутки пылают станицы,

Горит под ногами Донская земля.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

Раздайте патроны, поручик Голицын,

Корнет Оболенский, надеть ордена.

— Что за песня? — с удивлённым выражением лица спросил Высоцкий. — Почему не знаю? Снова твоя?

— На плёнке слышал, — сказал я. — Из окна во дворе дома.

— Хорошая песня.

— А говорил, что не диссидент, — сказала Ирина с кривой усмешкой. — Ещё какой махровый диссидентище.

— Хм! А значит, они вернулись, — задумчиво сказал Высоцкий.

— Почему так подумал? — спросила Ирина.

— Раздайте патроны, говорит. И ордена надевают в последний бой.

Почему-то стало грустно. Совсем не хотелось отсюда уезжать.

— Слушайте, Владимир Семёнович, а зачем нам этот участок на пять лет? — спросил я. — Где вы, а где этот участок? Приедете, разве, сюда ещё? В такую глухомань? Ведь без Ирины вертолёт не дадут.

— Да, если я скажу ребятам, что у меня свой золотоносный участок, они пешком сюда придут из самой Москвы.

Я вздохнул, подумав:

— Бедные ребята. Надо будет тут осенью золотишка рассыпать по речке. Килограмма два можно пожертвовать.

Я прикинул-посчитал… Получается двадцать две тысячи рублей чистыми можно поднять с двух килограммов. Может зря я от участка отказался? Сейчас пока ещё нет восемнадцати, но потом-то можно официально легализовать то золото. Куда мне столько? Семьдесят миллионов долларов в двадцать шестом году будет стоить пятьсот килограммов золота. А сейчас два миллиона. Есть разница? Есть.

Но, если честно, я так далеко свою жизнь не загадывал. Она, как бурный водный поток, не внушала мне уверенности в завтрашнем дне. И я больше на свои руки рассчитывал, а не на золото. Золотые руки, — как говорил кто-то про героя фильма «Москва слезам не верит». Вот это про меня, да. Хотя… Где я и где мои руки? Они словно своей собственной жизнью жили. Я-то каким боком отношусь к тому что они творят? Вот так бы токарь работал… Или у футболиста моги бы сами играли в футбол. Как-то стыдно мне было за себя.

— Эх, — вдруг сказал Высоцкий, отрываясь от вида «зелёного моря тайги». — Ты ж так и не нарисовал меня.

— Нарисую. Обязательно нарисую. Вот приеду домой и нарисую. Я помню тот взгляд. Хорошо помню. А что подзабуду, выдумаю.

— Хе-хе-хе… Ну, да… Это у нас не отнять. У творческих личностей. Такого порой понавыдумываешь, что самому страшно становится… Позвонишь мне, как в Москве будешь?

— Я не только позвоню, но и приеду, — пообещал я. — И вы. Не забудьте, Владимир Семёнович. Как только сомнения возникнут, сразу звоните. Я приеду. Прилечу обязательно.

— Так никаких денег не напасёшься, — проговорил, кривясь, Высоцкий. — Не наездишься. Я знаю себя.

— И хорошо, что знаете.

— Думаю, Михаила скоро режиссёр вызовет, — сказала Ирина. — А может тебя, Миша в Москве в интернат определить?

— С какой это стати? — спросил я, в буквальном смысле «опешив». — Тогда и Владивосток сразу вместе с Тихим океаном.

— Эх! Так и не покупался я в вашем море! — с сожалением произнёс Высоцкий.

— А что вас останавливает? — спросил я. — У нас сейчас самый сезон купания. На Шаморе ещё сцену не разобрали. Может, ударим автопробегом по бездорожью и разгильдяйству? Ирина пусть едет. В смысле летит… А мы пару дней у моря проведём.

— А школа? — спросил Высоцкий.

Я так посмотрел на него, что он замахал руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Сядем на мотоцикл и…

— Я вас одних не оставлю, — сказала Ирина.

Я посмотрел удивлённо на неё, потом на Высоцкого. Мы оба пожали плечами.

— У меня мотоцикл без коляски, — сказал я и развёл руками.

— Хм. — хмыкнула Ирина. — У тебя машина с багажником. Уже должна была прийти. Её в контейнере, как спецгруз, отправили в тот же день. Максимум семь суток пути.

Я стукнул себя по лбу, но спросил.

— Так, э-э-э, меня же не было. Кто её получил?

Ирина посмотрела на меня так, что уже я замахал на неё руками.

— Понятно-понятно-понятно…

— Полагаю, она уже будет ждать тебя на том аэродроме, откуда мы взлетали и куда сейчас направляемся.

— На четырнадцатом километре? — сказал задумчиво я. — Так это же здорово! Мы перегружаемся на машину и едем на Шамору!

— Ты, что, даже домой заезжать не будешь⁈ — удивилась Ирина.

— А что я там не видел? — удивлённо спросил я.

— Ну, ты, орёл! — восхитился Высоцкий.

— Вам на Шаморе потребуется охрана, — сказала Ирина. — Тебя там разорвут на маленькие кусочки.

— Фу! — фыркнул Высоцкий. — Меня в Ялте не разорвали, а во Владивостоке люди культурные живут. Да, Миша?

— Однозначно! — заверил я, улыбнувшись.

Ирина фыркнула в свою очередь.

— Отобьёмся если что, да Миша?

Я понимал, что Высоцкий остаётся во Владивостоке.

— Если вы собрались музицировать, то я точно хотела бы это увидеть. Ты ведь тоже сыграешь, что-нибудь, Миша?

Меня бил озноб предвкушения чего-то грандиозного.

— Э-э-э… Тогда, если вы с нами, Ирина Юрьевна, размещаемся в большой армейской палатке на том же самом месте. Сцену ещё точно не разобрали. А если и разобрали, соберут. Тогда мы устраиваемся на берегу и организовываем концерт. Я позвоню тем музыкантам, с которыми должен был играть на той сцене и мы устроим Владимиру Семёновичу оркестровое сопровождение. А! Как идея?

Высоцкий посмотрел на меня с недоумением и опаской.

— Ты это серьёзно? Инструментал? К моим песням? А они смогут?

Я разулыбался так, что мог бы поспорить с самим Владимиром Семёновичем.

— Я вас умоляю, Владимир Семенович, — сказал я игнорируя звук «ё». — Ваши песни давно стали народными и хоть они сложны в композиции, наши ребята смогут. Лёгкие ударные сбивки, щёточки, простейшая бас-гитара, ну и я в сольной партии. Вы же слышали как я играю…

Всё это было сказано с таким еврейским акцентом, что Ирина буквально заржала в голос. Высоцкий тоже долго хехекал, вытирая слёзы.

Вертолёт не позволял говорить обычно. Мы сидели, почти обнявшись и склонив головы друг другу, и мне вдруг стало так тепло, что у меня проступили слёзы не от смеха, а от умиления.

* * *

[1][1]https://my.mail.ru/mail/4ank/video/531/1044.html