— Я, почему позвал тебя сегодня, Михаил? Потому что завтра на Политбюро будут слушать меня с запиской о генерале Григоренко. Слышал про такого антисоветчика?

Я отрицательно покрутил головой, и таким образом соврал. Андропов вздохнул.

— Он просится разрешить ему выехать в США для операции. Наши врачи признали, что операция необходима, но считают, что при её проведении возможен неудачный исход. Это может вызвать нежелательный политический резонанс. На этом основании имеется мнение против выезда Григоренко в США в частном порядке не возражать.

Андропов в отличие о нас с Ириной, чай не пил. Смочил «пересохшее горло» морсом, налил себе чаю и, ожидая его остывания, как только сел за стол, приступил к изложению проблемы и сейчас, сделав вступительное слово, смотрел на меня. Я продолжал молчать.

Про Григоренко не знал только тот, кто совсем не интересовался антисоветсо-оппозиционным движением в СССР. Я интересовался. Тем более, что отец регулярно слушал по радио «Голос Америки из Вашингтона», а про Григоренко там говорили каждый день. Ну, как же? Ведь он: член Московско-Хельсинской группы, жертва Советской карательной психиатрии…

— Но мы считаем, что его нельзя выпускать. Там из него сделают икону. Проведут психологическую экспертизу и раструбят на весь мир, что диагноз наших медицинских специалистов был неверным. Я подумал, что надо делать операцию здесь в Союзе. Ты бы мог помочь нашим медикам? Постоять рядышком и, если что вдруг случится, привести его в чувство. Ты ведь всё равно врачом стать собираешься.

Андропов снова стал меня разглядывать.

— Наши власти с Григоренко такого наворотили, что теперь лет сто не отмажутся, — подумал я.

Григоренко Пётр Григорьевич был настолько амбициозен и идеологически предан делу Ленина-Сталина, что его не смогли сломить никакие репрессии «оттепели». Он очень резко негативно встретил осуждение Сталинского «культа личности», выступив в шестьдесят первом году на районной партийной конференции с вопросом: «всё ли делается, чтобы культ личности не повторился».

Григоренко предложил «усилить демократизацию выборов и широкую сменяемость, ответственность перед избирателями. Изжить все условия, порождающие нарушение ленинских принципов и норм, в частности высокие оклады, несменяемость. Бороться за чистоту рядов партии». Выступление генерала Григоренко было признано «ошибочным», сам он лишён делегатского мандата. После этого Григоренко написал открытое письмо к московским избирателям, в котором критиковал «неразумную и часто вредную деятельность Хрущёва и его окружения», за что был незамедлительно уволен из академии и через полгода переведён с понижением на Дальний Восток.

После этого Григоренко «закусил удила».

Осенью шестьдесят третьего года, будучи в отпуске в Москве, организовал подпольный «Союз борьбы за возрождение ленинизма» (в который вошли сыновья Петра Григоренко и несколько их друзей — студентов и офицеров). Составил семь листовок, распространявшихся в Москве, Владимире, Калуге, в войсках Ленинградского и Среднеазиатского округов. Темами листовок были бюрократическое перерождение советского государства, его карательная политика по отношению к рабочим, причины продовольственного кризиса в стране. В своих листовках Григоренко выступал «за возврат к ленинским принципам», «за отстранение от власти бюрократов и держиморд, за свободные выборы, за контроль народа над властями и за сменяемость всех должностных лиц, до высших включительно».

В феврале шестьдесят четвёртого года его арестовали за «антисоветскую пропаганду», продержали в Лефортово до августа, признали психически больным и отправили на принудительное лечение, попутно лишив всех военных регалий.

Признав Григоренко психически больным, государство само создало условия, когда его нельзя было привлечь к уголовной ответственности. И это я считал серьёзной ошибкой. Хотели напугать, а не вышло.

Дальше — больше. Григоренко нигде не принимали на работу, так как документы унего были изъяты, военную пенсию долго не оформляли, а когда оформили, то гораздо ниже положенной. Он пытался найти справедливость, но правительство СССР тоже «закусило удила» и после шестьдесят восьмого года Григоренко совсем не мог найти работу.

И тут советские «правозащитники» ввели Григоренко в свой «кружок» и стали использовать, как «таран». И Григоренко быть «тараном» понравилось. Тщеславие — любимейший из грехов дьявола, как сказал Аль Пачино в его роли.

— Я вспомнил Григоренко, — сказал я. — Из него, действительно, сделают заграницей идола. Только, кхм, зачем нам операция и, хм, нездоровая сенсация, если он умрёт на операционном столе, а потом от моих прикосновений воскреснет? Можно провести, э-э-э, терапевтическое вмешательство.

Андропов кивнул.

— Можно. Только… Кхм! Ведь он же продолжит здесь свою агитацию. И продолжит с новыми силами.

Я пожал плечами и согласился.

— Продолжит. И что из этого? В чём собственно, проблема? Не работает карательная психиатрия против сильных духом. А русская земля на них не оскудевает. Но том и держится, кстати.

Андропов нахмурил брови.

— То есть, ты считаешь, что против антисоветчиков не надо бороться?

— Надо обязательно. Но не такими методами. СССР проигрывает — в первую очередь, — в информационной войне. И борьба с диссидентами в такой форме льёт воду на пропагандистские мельницы наших идеологических противников, или, если сказать проще и откровеннее, врагов.

— А как с ними быть? — спокойно спросил Андропов.

— В нашем уголовном праве отсутствует такое понятие, как «экстремизм». А ведь действия Григоренко и других «правозащитников» из несистемной оппозиции' легко укладываются в рамки этого понятия.

— Экстремизм? — удивился Андропов и нахмурился. — А что ты понимаешь под этим термином?

— Насильственное изменение основ конституционного строя, нарушение территориальной целостности страны, оправдание терроризма, возбуждение социальной, расовой, национальной или религиозной розни, пропаганда исключительности или превосходства одних людей над другими по признаку их принадлежности к определенной группе, а также публичные призывы к этому, — сказал я так же спокойно, как и до этого собеседник. Часто экстремизм возникает, как реакция на социально-экономические кризисы, резкое падение уровня жизни, социальную несправедливость или жесткие политические режимы, подавляющие свободу слова и оппозицию. Экстремистским идеологиям наиболее подвержены люди, склонные к поиску простых ответов на сложные жизненные проблемы. Как, например, Григоренко, который сам не имел способности руководить, о чём свидетельствовали характеристики с предыдущих мест службы, но считает себя великим специалистом во многих сферах: от военной стратегии до кибернетики.

— Ты много о нём знаешь, — задумчиво проговорил Андропов. — Неужели он станет так знаменит?

— В будущем каждому жителю планеты станут доступны сетевые библиотеки с огромным объёмом информации, который можно будет выводить не только на телевизионный экран, но и распечатывать на бумаге прямо у себя дома.

— Не может быть! — проговорил Андропов.

— Может, — сказал я так же спокойно. — Но давайте вернёмся к цели нашей встречи. Что вы станете делать с этим Григоренко, мне безразлично, но напомню, что и в случае его реанимации его здоровье сильно улучшится. Тогда, какая разница, когда мне его исцелять? До операции, или после?

— На операционном столе он не сможет не допустить тебя к своему телу, а так не допустит. Он опасается отравления.

— Хм! С другой стороны, мне не понятно, почему вы тревожитесь о том, что про СССР скажут за рубежом? Они и сами легко справляются, выдумывая «жаренные» факты. Одним диссидентом больше, одним меньше… Мало их туда, что ли мигрирует?

— Диссидент-диссиденту рознь, — вздохнул Андропов. — В этом году уже отказано в выезде более тысячи гражданам, которые ранее работали на оборонных предприятиях, были связаны с государственными секретами, имеют важные военные специальности или занимали видное положение среди деятелей науки и культуры. Кстати, по поводу экстремизма ты не совсем прав. Я ещё в семьдесят третьем году писал записку о том, какие меры принимались к экстремистам, участвовавшим в проведении антиобщественных акций, активно проявлявших националистические и религиозные взгляды.

— Безусловно, что это понятие существует, но его необходимо закрепить законодательно, — сказал, кивнув головой, я, помня, что это сделали в восемьдесят девятом году, когда всё уже разваливалось.

Андропов вздохнул.

— Не от меня одного это зависит, — сказал он. — Наша законодательная система очень не поворотлива.

Юрий Владимирович помолчал, подумал, постукивая пальцами по столу и сказал:

— Видишь ли, Михаил, мы вынуждены обращать внимание на международное мнение, особенно Израиля и Соединённых штатов, потому что зависим от торговли с ними. Новую волну эмиграции зачем, думаешь, затеяли? В 1974 году Конгресс США принял поправку Джексона-Вэника, связывавшую свободу эмиграции с режимом наибольшего благоприятствования в торговле. Вот мы и вздрогнули. Да-а-а… Знаешь, что это за поправка?

— Поправка к закону о торговле США, ограничивающая торговлю со странами, препятствующими эмиграции, а также нарушающими другие права человека. Предложена конгрессменами Генри Джексоном и Чарльзом Вэником, — сказал я.

Юрий Владимирович посмотрел на дочь и неопределённо сказал:

— О, как! Понятно?

Ирина кивнула.

— Шестнадцать лет, а хоть сейчас в правительство сажай.

— Не надо меня никуда сажать, — сказал я. — Про эту поправку американцы будут часто и долго вспоминать, и грозиться ею. Пока Россия не откроет свободный выезд. И не только против России, в смысле — СССР, её будут применять. Ну, да ладно. Так и что про Григоренко?

— М-м-м. Полагаю, что не стоит, кхм, «огород городить». Пусть его оперируют в Союзе. А на счёт «нездоровых сенсаций» не беспокойся.

— Хм. Не беспокойся… А вдруг всё срастётся, пока я реанимировать буду? Его же оперировать будут. Где хоть операция намечается?

— На головном мозге. Опухоль у него там.

— Ё-моё! — воскликнул я, хватаясь за голову. — Вот уж, действительно, не знаешь, что лучше. Когда решение принимать надо?

— Завтра на Политбюро послушают, примут решение, потом на ЦК утвердят. Дней двадцать есть.

— Но мне же учиться надо.

Андропов посмотрел на меня с интересом, потом хитро прищурился, улыбнулся и спросил:

— Точно, надо?

— Это, кхым, как это? — удивился я и снова откашлялся.

Несмотря на то, что я продолжал попивать чаёк, вприкуску с ванильными сухарями, у меня снова пересохло горло.

— Да, я всё жду от тебя, когда ты у меня попросишь себя от школы освободить.

— Зачем освободить? Не надо меня освобождать, — я вдруг запаниковал, словно и меня затронула паническая атака.

— Но ты же ведь, Михаил, школу уже когда-то оканчивал, верно? И ВУЗ оканчивал. Скорее даже у тебя два высших образования, раз ты ещё и тренировал. Так зачем тебе время терять? Спортивно-тренерский диплом тебе хоть сейчас вручай, да и инженерный. Какое у тебя второе образование было?

— Как он подкрался незаметно, — подумал я и решил сдаться. — Три у меня высших, если считать вашу «лесную школу». Но спортивное не высшее, а профессиональное. Типа переподготовки. Не помню, как оно называлось. Но право преподавать физкультуру и тренировать давало.

— А у нас, что в академии учился? — спокойно спросил Юрий Владимирович.

— Нет, — вздохнул я. — Восемь месяцев.

— А-а-а, недоношенные. Но тоже неплохо. Кто преподавал?

Я назвал.

— Да? И он тоже? Значит, допустят всё-таки. Слава партии.

Он помолчал.

— А первое высшее какое?

Я сказал.

— И что? По своим старым стопам пойдёшь?

Я покрутил головой.

— Понятно. Ну, и зачем тебе тогда школа. Готовься лучше к экзаменам в ВУЗ. В наш ВУЗ, в Московский. Какой? Медицинский? Физкультурный?

— Да, я, Юрий Владимирович, как обезьяна в анекдоте между умными и красивыми.

— То есть?

— Ну… Мечется туда-сюда и говорит: «Разорваться мне, что ли?»

Андропов захехекал.

— Ну, да, ну, да… Между умными и красивыми… Да-а-а… Хе-хе-хе…

— Наверное, всё-таки, медицинский. Там кафедра военная есть.

— Но, шесть лет учиться. Вытерпишь? Мы-то поможем, если надо будет. Но, твоё это? Что-то не вижу я у тебя рвения всех подряд исцелять.

— А надо? — удивился я. — Я пока ещё не до конца понял, как оно действует. Учусь только.

— Так, может быть тебе нужна практика? Мы дадим. Много у нас тяжёлых больных и раненых. Сейчас с Сомали у нас проблемы возникли. Слышал?

— По радио только и передают.

— По какому?

— По «Голосу Америки», естественно.

Юрий Владимирович хмыкнул и посмотрел на Юрину Юрьевну.

— А то вам не докладывают? — спросил я с намёком на прослушку через телефонный аппарат.

— Докладывают-докладывают, — покивал Андропов. — Но всё равно повторение лишним не будет… В июле сомалийская армия вторглась в Огаден. Эфиопия разорвала дипломатические отношения с Сомали только восьмого сентября. Мы пытались урегулировать, но не получилось. Там американцы уже в полную силу орудуют. Их наёмники партизанят несколько лет. «Псы войны» Фредерика Форсайта читал?

Я кивнул.

— Давно.

— Вот, — один в один. Они всегда действуют по одному лекалу. Сейчас сомалийцы собираются разорвать советско-сомалийский договор о дружбе и сотрудничестве. Между Сомали и обороняющейся Эфиопией уже идёт настоящая война. Советники наши там присутствуют. Имеются и потери. Но в основном там наши Кубинские друзья. Наши госпитали уже переполнены. А после нового года перебросим в Эфиопию бригаду ВДВ или ваших Тихоокеанских морпехов. Мы на острове Нокра базу поставим. Там главный госпиталь организуем. Хочешь туда скататься?

— Я! Скататься⁈ В Красное море⁈ — офигел я и у меня вырвалось. — Там же во всех смыслах жарко. Нахер надо! Ой, простите.

— Да, нет, ничего-ничего, — улыбаясь, сказал Юрий Владимирович и, обернувшись к дочери, продолжил. — Что и требовалось доказать. Никакими шестнадцатью годами тут и не пахнет. Старый, умудрённый жизненным опытом мужик.

Обернулся ко мне.

— Если хочешь совета, скажу своё мнение о твоих перспективах. Хочешь?

Я кивнул.

— В то, что ты как-то переправился из будущего — это уже понятно. То, что ты не давишь своими знаниями на меня, — импонирует. Сразу видно — человек нашего круга. То, что ты не хочешь повторять свою судьбу, говорит о твоём понимании того, что два раза в одну и ту же реку не войти. Хочешь заниматься тем, что хорошо знаешь и умеешь, — это правильно. Наши специалисты склоняются к мнению, что твоя методика подготовки самбистов-каратистов — очень похожа на систему. А это, говорят они — дорогого стоит. Девятка уже сейчас готова пригласить тебя инструктором, но я считаю, что пока рано. Пусть они сами, хм, «поковыряются» в ней, а ты пока вырасти и получи международные регалии по дзюдо и каратэ. Потом я бы взял тебя к себе. Будешь учиться в медицинском, и заниматься спортом. К тому времени и твои инструкторы «подрастут». Как тебе?

— Я море люблю, Юрий Владимирович. Боюсь, мои жабры засохнут в вашем климате. Меня ведь и в той жизни приглашали в Москву работать. Не смог. Полтора месяца выдержал и сбежал. Да и, честно сказать, не нравится мне Москва.

— Чем это? — вскинул брови от неожиданной отповеди Юрий Владимирович.

— Суетой. Все постоянно бегут, торопятся. Темп жизни — сумасшедший.

— Это да, — улыбнулся, соглашаясь, Андропов.

— Причем, мы говорим быстрее, даже москвичи иногда не понимают, а живём медленнее.

— Хм. Интересное наблюдение. Значит, не хочешь в Москву.

— Не хочу, Юрий Владимирович. Я там взял баллоны, сел на катер, отошёл на какую-нибудь «баночку», нырнул и тишина.

— На какой остров? Там у вас все острова закрытые, кроме Попова и Рейнике. Но и там аквалангом запрещено пользоваться. Пограничная зона.

— Сейчас да, а потом откроют. А пока можно и без акваланга. Гребешок прямо под берегом, да, Ирина Юрьевна? А то и на берег штормом выносит.

— Что да, то да, — вздохнула Ирина Юрьевна. — Шамору я полюбила. Обязательно приеду на ваши «Приморские струны». Будешь там?

— Полагаю, что да. Мы с Владимиром Семёновичем там поднимем пыль. Э-э-э… В смысле, тряхнём стариной.

— Да, кстати, про твои «старые», хм, песни, — сказал Юрий Владимирович.