Зара провела ритуал переподчинения святилища, но светильники, как она не просила, я не убрал. Договорились же: «Утром деньги — вечером стулья»…

Поняв, что я не отступлюсь, пока не получу обещанное, Зара сказала:

— Хорошо, что ты ничего не смыслишь в заклинаниях. Сейчас мы оба управляем святилищем, только ты можешь в него войти, а я только с тобой.

— Мне это совершенно ничего не говорит, — махнул рукой я. — А хотел спросить… Про Переделкино вы не шутили?

— А ты? — спросила Зара.

— Это ведь писательский дачный городок, — сказал я, не отвечая на её вопрос.

Я-то, точно, шутил, но как сейчас признаться.

— Именно! — сказала Зара усмехнувшись.

— Ну, так и как вы выполните обещание?

— Легко. Совсем радом с Переделкино есть деревня Чоботы. Переделкино входит в её состав. В Чоботах есть земля, принадлежащая нашей общине. Мы, кстати, и находимся в Чоботах.

Зара широко улыбнулась.

— Да? — я удивился. — А я подумал, что это какой-то посёлок-новостройка.

— И да, и нет. Тут стали строить дачи и дома сразу после революции. Это потом возникло Переделкино. Так что пошли выбирать место для дома. Я тебе покажу одно. Совсем рядом с речкой. Здесь не далеко.

Я почесал затылок.

— Хм! Неожиданно! Ну, пошли.

На самом деле, я помнил, что в конце восьмидесятых годов Переделкино и ещё два ближайших дачных комплексов снесли и на их несте построили жилые массивы Ново-Переделкино, а вот Чоботы остались.

— Что это, если не судьба? — подумал я.

Мы прошли по тропке в сторону леса всего-то метров сто — дом в котором мы «колдовали» стоял на околице посёлка — и Зара ткнула куда-то вперёд и вниз пальцем. Перед нами был довольно крутой спуск.

— Там протекает речка Сетунька. Она хоть и скромная, зато в ней есть рыба. Здесь на пригорке можно поставить дом. Хочешь?

Ещё бы я не хотел! Однако я спросил:

— Всё так просто? — и добавил. — Так не бывает. Это же не волшебство. Ты шутишь? Я спросил и вдруг, ба-бам! Пожалте вам дом в Переделкино.

Зара покрутила головой и пожала плечами.

— Так получилось. Здесь давно цыгане живут. Ещё с семнадцатого века. Как украинские земли к Руси присоединили, так и живут. Чоботы — это обувь такая кожаная. Её тут цыгане шили. И много цыган стали купцами. Им разрешалось приписываться к любому сословию, кроме дворянского. Мои предки здесь поселились в тысяча семьсот восемьдесят четвёртом году.

— Да, ладно? — не поверил я.

Зара улыбнулась.

— Так и есть. Я не хвастаюсь. Мы давно тут живём. Мой пра-прадед купцом был, а прадед революционером и даже прятал у себя товарища Сталина.

— Чего? — не понял я. — Какого товарища…

Я поперхнулся, сглотнул, откашлялся.

— Сталина⁈ — спросил я. — Его, помниться, прятали Аллилуевы.

Зара кивнула.

— Моя двоюродная бабушка Надежда Сергеевна была женой Сталина.

— Нихрена себе, — сказал я и подумал, — Вот, где собака порылась! Вот, где причина приближения этих цыган к Андропову.

У Аллилуевых имелись в роду и партийные, и военные деятели. Брат Надежды Аллилуевой Пётр, как раз и был комиссаром Автобронетанкового управления РККА. Комиссаром и близким другом Сталина. Умер в тридцать восьмом от инфаркта.

Была у Надежды Аллилуевой и сестра Анна. Её муж Станислав Реденс имел отношение к карательной машине Сталина: возглавлял ГПУ в Закавказье, в Украине и Московской области, а в тридцать восьмом стал наркомом внутренних дел Казахстана. Его репрессировали и расстреляли.

Однако, копаться в родственных связях Зары мне не хотелось. Ну, Сталин, ну Аллилуевы… Когда это было? В Москве, куда не ткни, попадёшь либо в члена правительства, либо в какого-нибудь другого члена: политбюро, союза композиторов, писателей… Высоцкий по улицам на мерседесе разъезжает. Кстати, он, когда звонил, сказал, что фирма «Мелодия» собралась выпустить аж двойной диск с его военными песнями. Интересно. Не помню такого при его жизни.

Я стоял на краю откоса, спускающегося к протекающей внизу совсем неширокой — метра два — речушке, и думал о том, какой тут хочу видеть дом. То, что это не Переделкино — даже ещё лучше. Переделкино — дачное товарищество, а Чоботово — деревня с вытекающим из этого статуса адресом, формой собственности и возможным по закону объёмом строительства.

Дома выше первого этажа я не любил, но площадь предпочитал большую.

Вспомнился мой дом с теплицей. Даже не с теплицей, а с оранжереей. Зимним садом, да…

Дачный дом. Получилось скупить брошенные в девяностые годы дачные участки. Там я и построил дом с оранжереей. Об оранжереи мыслей сначала не было, просто дом получился «квадратный» с внутренним двориком. А потом, уже в двухтысячных, когда появились стройматериалы, я соорудил над двориком крышу из прозрачного карбоната и тёплый «пол». И да, росли у меня там и мандарины, и лимоны, и хурма.

Здесь я тоже надумал строить точно такое же жильё.

В Чоботово имелся свой довольно большой лес, а через железную дорогу раскинулся ещё и больший Мещерский парк. Мне были известны эти места. Приезжал в Сколково, а это совсем рядом, поэтому карту изучал тщательно. И в Переделкино возили, да.

— Надо же, какое совпадение, — снова подумал я и спросил. — Какой дом можно поставить?

— А какой бы ты хотел? — улыбаясь, спросила Зара. — Наверное, двух, или трёхэтажный?

— Одноэтажный, но большой. В комнат десять.

Глаза у Зары округлились.

— Шучу. Четырёх спален вполне хватит. Но по площади — то на то и получится. Спортзал в доме построю. Сколько тут земли можно взять?

— Хм! — задумалась Зара. — О чём-то таком я и говорила дяде. Поэтому он и указал на это место. Здесь, ты видишь, когда-то стояли дома. Сгорели. Но цыгане не любят селиться на пожарищах. Вот земля и пустует. Ты не суеверный, поэтому, бери сколько надо. Но если ты хочешь нормальный спортзал…

— Нет-нет, — перебил я Зару. — Я имел ввиду маленький спортзал для себя. Пять на пять, примерно…

Зара пожала плечами.

— Понятно. Мне, хоть десять на десять. Скорее бы святилище передал бы и ладно. Паспорт у тебя с собой. Завтра оформим переход права наследования. Рисуй, что хочешь, и наши строители приступят к строительству. Главное — разметить участок.

— Э-э-э, — опешил я от такой скорости. — А фундамент?

— Дядя сказал, дом можно поставить на сваи, а потом подвести под него фундамент. Но я в этом ничего не понимаю. Тебе лучше с дядей об этом говорить.

— Согласен, — сказал я. — Когда набросаю эскиз, мы его обсудим с твоим дядей. А сейчас мне пора возвращаться в Москву.

— Поехали. До Рождества время много. По мне, так, одноэтажные хоромы, что тут строить? В трое суток пятистенок ставят. Если все наши соберутся, они за дней десять грановитые палаты соберут. А они все тут. Ждали, когда разрешится вопрос со святилищем. Так что, рисуй скорее свой проект. И, как ты говорил? Не мудрствуй лукаво?

— Да, что тут рисовать? Всё предельно просто.

А сам подумал, что на сваях поставить дом — это правильно. Потом под дом любые коммуникации можно подвести.

* * *

Чаусовы умудрились даже в цирк сходить, и мы собрались в гостинице, практически, одновременно.

— Никулин! Представляешь? Настоящий Никулин в цирке! — встретила меня возгласом восхищения Светлана. — Жаль, что тебя с нами не было! А ты где был?

Надежда Евгеньевна тоже выглядела довольной. Виктор Владимирович лежал на кровати, прямо на покрывале. Как человек «морской», много ходить «по земле» он не привык и при любом удобном случае принимал горизонтальное положение.

— Участок под дом смотрел, — вроде как, безразлично сказал я.

— Какой участок? — спросила, захлопав «глазами» Надежда Евгеньевна.

— В посёлке возле Переделкино. Завтра там дом начнут ставить.

— Чей дом? — сел на кровати Виктор Владимирович.

— Мой, — сказал я. — Надо сегодня эскиз набросать. Свет, можно у тебя альбом для рисования позаимствовать?

— Да-а-а… Пожалуйста. Он пустой пока. Другой купим завтра. Рисуй себе.

Она достала их своего чемодана обычный альбом для рисования и подала его мне.

— Участок на дом смотрел, это что значит? — спросил Виктор Владимирович.

— У нас тут родственники жили и живут, — соврал я. — Завтра поеду оформлять участок земли на себя.

— В собственность? — удивился Виктор Владимирович. — Помнится по конституции…

— Не в собственность. Конечно в пользование. Бессрочное. Там постройки старые… Они по наследству отошли мне. Вот на их месте и будут строить дом.

— В Переделкино? — недоверчиво спросила Надежда Евгеньевна.

— Остановка электрички «Переделкино», но это по другую сторону от железной дороги. Ближе к Боровскому шоссе. На машине лучше оттуда заезжать.

— На машине только оттуда и заедешь, — сказал Виктор Владимирович. — Помнишь, Надежда, с Леонидом ездили на гостевую дачу?

— Конечно помню, — кивнула Надежда Евгеньевна и я понял, что они говорят про Леонида Быкова, киноартиста и двоюродного брата папы Светы.

— Мля-я-я-ть, куда я попал? Вокруг одни знаменитости. Куда мне со своим «рылом» в калашный ряд?

— Ближе к шоссе хорошо. Там лес… Мы летом были. Там даже речка течёт.

— Вот, с видом на речку на пригорке и будет стоять мой дом.

Родители Светланы переглянулись.

— Да-а-а, уж, — неопределённо выразился Виктор Владимирович.

Зазвонил телефон.

— Да, — сказала Светлана и, помолчав, добавила. — Да, он здесь. Сейчас.

Она протянула в мою сторону трубку телефона.

— Тебя Владимир Семёнович Высоцкий.

— О! — отреагировал я и трубку взял.

— Привет, старик! — сказал Владимир Семёнович не очень радостным голосом. — Как жизнь?

— Нормально. А у вас?

— Да… Хм. Так себе. Ты бы приехал?

— Куда? — спросил я

— В театр. Что-то у меня сердце ломит.

Моё сердце провалилось куда-то вниз, и я почувствовал, как провалился вслед за ним в ту пустоту, в которую шагнул, взявшись за магический светильник в доме цыганского «короля». Далеко внизу лежал ультрафиолет, надо мной светило солнце, в ухе я слышал голос Высоцкого.

— На репетиции перестарался, — просипел Владимир Семёнович.

— Сдуру можно и хрен сломать, — сказал я и понял, что вижу Высоцкого, сидящим на стуле, прямо на сцене. Причём, вижу словно сквозь туманную дымку, но достаточно чётко. Я вытянул в его сторону руку и приблизился к нему. Или он приблизился ко мне? Не важно, потому что я почувствовал прикосновение моей силы в его груди.

— Ты, что, уже лечишь меня? — спросил он удивлённо. — Я чувствую тебя. Тепло разливается по телу. Я его знаю — это тепло.

— Закройте глаза и помолчите немного, — попросил я.

Мы помолчали. Сеанс закончился, на удивление, быстро.

— Всё, — сказал я и спросил. — Как самочувствие?

— Ну, брат, ты и колдун! — сказал поэт.