Со Светланой долго обсуждали прочитанный ею недавно роман Вальтера Скотта «Айвенго». Мне эту книжку тоже пришлось взять в библиотеке и перечитать. Чтобы было о чём разговаривать. Должны же у нас быть простые общие интересы и темы для разговора, а не только самбо-каратэ? И к моему удивлению, «Айвенго» мне понравился. Или потому, что я читал его и в той жизни в классе десятом, или потому, что теперь я знал об Англии намного больше и смог оценить роман по его достоинству, а они были.

Во-первых, Вальтер Скотт передал атмосферу народного сопротивления, вызванного бесчинствами новой британской знатью, — нормандских баронов, во-вторых — в романе описаны непростые отношения с евреями-ростовщиками. Тема еврейства вообще ранее не упоминалась в литературе. Это к вопросу конфессиональной толерантности в Европе двенадцатого века и Британии в частности. В третьих, — написан роман был на современном уровне понимания.

— А ты знаешь, что когда король Ричард вернулся в Англию, рыцарские турниры были запрещены? Закон о запрете издал отец Ричарда. А Ричард разрешил турниры, чтобы брать сн их налог. Казна Англии была пуста.

— Да? — удивилась Светлана. — Не знала. А как же он тогда участвовал в турнире, как «Чёрный рыцарь»?

— Это художественное произведение а не исторический роман.

— Художественный вымысел?

— Именно, — сказал я, кивнув. — И евреев Вальтер Скотт впервые изобразил как положительных героев. Раньше про них писали только в чёрных тонах.

— Ну… Евреев-ростовщиков все гнали. Я недавно дочитала «Венецианского купца». Это же жуть какая-то, до чего их не любили, если даже Шекспир об этом написал!

— Кстати, Вальтер Скотт жил ровно на сто лет позже Шекспира и учился на его произведениях.

Это я дал Светлане почитать Шекспира, который у нас был в большом формате с прекрасными гравюрами, из-за которых Светлана и попросила у меня эту книгу. Чтобы срисовать себе в альбом несколько картинок. Я уже говорил, что у нас дома была очень неплохая подборка книг. Кроме энциклопедий, имелись и собрания сочинений: Виталия Бианки, Агнии Барто, Корнея Чуковского, Леонида Пантелеева. Плюс ежемесячные приложения к журналам: «Искатель», «Подвиг».

— Ты «Тараса Бульбу» перечитай, — посоветовал я. — Там про ростовщиков-шинкарей много, хым, «хорошего». Им же польские паны на откуп отдали сбор налогов на Украине. И они напридумывали очень много разных налогов, даже на воду. С к4аждого колодца мыть брали

— Что брали?

— Мыть. Налог. Подать. Сборщиков подати так и называли — мытари. Слово мытарство — это оттуда. А в Москве есть мытный переулок или улица, не помню. Там в восемнадцатом веке стоял Мытный животинный двор, где брали пошлину за пригнанный на продажу в город скот.

Светлана смотрела на меня с любопытством.

— Ты интересно рассказываешь. Тебе бы учителем истории работать.

Я вздохнул и подумал, что нахрен никому из учеников не сдалась история. Не интересует она детей. А историю знать надо. Кто не знает историю — не знает настоящего и не думает о будущем. Но как научить тому, что не интересно? Заставить. Только, пардон, насильственными методами можно «вбить» хоть какие-то познания и установки. И, на самом деле, первое, что я бы «вбивал» детям — это то, что вокруг СССР и России есть только враги. И это не я сказал про союзников России — её армию и флот, а царь Александр Третий. Но об этом, почему-то нам школьникам никто не говорил. Нас сейчас учили миру во всём мире. Мир! Труд! Май! Ага… А Англия, США и иже с ними не прекращают «инсинуации» ни против России, ни против СССР. «Большая Игра» продолжается, да-а-а. Костры горят высокие, котлы кипят чугунные, ножи точат булатные, Хотят меня зарезати!

— О чём задумался, детинушка? — тихо спросила меня «сестрица Алёнушка», погладив меня по щеке своей маленькой ладошкой и заглядывая в глаза. Светлана…

— Взгляд у тебя… Словно ты мыслями ушёл в прошлое. Про короля Ричарда думаешь?

Я отвалился от мыслей о… О чём? И резко всплыл в реальности.О чём я постоянно думал? О Родине, млять! О Родине я думал постоянно! О Родине, э-хэ-хэ, и о каратэ. Не мог я абстрагироваться от происков империалистов, потому, что я знал, что «Большая Игра» не прекращается ни на минуту.

— И про него тоже, — кивнул я головой. — Ничего не меняется в этом мире, Света. Вот какого лешего короля Англии понесло в Иерусалим? Где Англия, и где тот Иерусалим? Сидел бы и правил на своём острове. Так нет!

— Так, хм, крестовые походы же! — удивилась Светлана. — Освобождение гроба господнего…

— Это только повод, — сказал я. — Настоящая причина всех войн Англии — контроль торговых путей. Суэцкого канала ведь не было. По побережью шёл «Красный» торговый путь. Его ещё называли — Царская дорога. В долине Арава, где как раз находится Иерусалим, Царская дорога пересекалась с Дорогой Специй и Дорогой Благовоний. А специи и благовония стоили в те времена очень дорого. За сто граммов мускатного ореха можно было купить корабль. Или два.

— Да, ладно? — недоверчиво сказала Светлана и улыбнулась. — Мускатный орех? Это же такая гадость. Терпеть его не могу.

— Хм! — я тоже улыбнулся. — Не скажи. Надо просто знать пропорции. И помнить, что приедается любая еда. Хоть мясо оленя, хоть рябчиков, хоть гиппопотама. Мясо и мясо, а вот со специями, это совсем другое мясо. Или салаты… Любишь подсолнечное масло?

Светлана скривилась.

— Бр-р-р…

Я усмехнулся.

— Я тебе когда-нибудь баклажаны стушу на подсолнечном масле. Язык проглотишь! Хотя… На вкус и цвет товарищей нет. А есть ещё кунжутное масло, миндалевое, кедровое, кокосовое. Много из чего масло давят. И запах со вкусом у них разный. Знаешь, какой вкусный салатик вспрыснутый кунжутным маслом⁈ М-м-м-м…

Я даже глаза закатил, как вспомнил.

— Берёшь отварную куриную грудку, мелко режешь. Добавляешь нарезанные тонкими кружочками огурцы и зелёный лук. Вбиваем венчиком соевый соус, лаймовый сок, кунжутное масло, одну чайную ложку мёда и немного молотого чили. Слегка обжариваем семена кунжута. Смешиваем курицу с овощами, поливаем заправкой и посыпаем кунжутом.

Когда я открыл глаза, Светлана смотрела на мою, расплывшуюся от воображаемого блаженства «рожу» даже не удивлённо, а испуганно. Я сглотнул накопившуюся во рту слюну. Светлана тоже глотнула.

— Ты… Ты, словно такое на самом деле ел, — сказала она.

Я снова улыбнулся и с извиняющимся видом пожал плечами. Промолчал.

— И что такое «соевый соус»? Где ты про него слышал ли читал? Соевое масло — это да, а соус… Ни разу не слышала.

— Из Японии дядя привозил. Он у них сёю называется. Забавно, да? Соя — сёю. Очень похоже. Обязательно куплю, когда поеду, и его и кунжутное масло. Я уже и его японское название нашёл в словаре. Гомаабера — они говорят. Но я и иероглифы выписал. Целый блокнот слов и фраз записал. Учу понемногу. Кудасай, хе-хе.

— Что это? — улыбнулась Света.

— Пожалуйста. А вакаримас — понимаю. Вакаримасэн — не понимаю. Аригато — спасибо. А аригато годзаимасу — большое спасибо.

— Ух ты! — восхитилась Светлана. — А что ещё по-японски выучил?

— Не много. Конити ва — добрый день. Комба ва — добрый вечер. До свидания — Сае а. Меня зовут Миша — ватаси но мэйси о до дзо Миса.

— Ха-ха! Миса. Ха-ха…

— Это, кстати, популярное женское имя в Японии. И в зависимости от написания имеет несколько значений: красивый песок, красивое цветение и красивая овощная закуска.

— А-ха-ха-ха, — рассмеялась Светлана так, что оба её родителя развернули в нашу сторону лица.

Я сидел у иллюминатора, потому что от него сильно холодило и Светлана уступила это место мне. Тем более, что там и смотреть кроме облаков нечего было. А если что-то появлялось интересное, Светлана тянулась к окошку, специально задевая меня своим телом. И нам обоим тогда было безумно приятно. А сидя у иллюминатора я контролировал и Надежду Евгеньевну и Виктора Владимировича, то и дело бросавших на нас взгляды. Вот и сейчас они обратили на нас внимание… Да-а-а…

Бедолаги. Как я их понимаю! Пришёл тут, Миша, и совратил их девочку. Хотя, если по правде, кто ещё кого совратил. Мда-а-а… Но ведь не скажешь! Хотя, не стоило, наверное, про нашу любовь-морковь им говорить. Про серьёзные намерения… А вдруг меня снова молния шибанёт?

— Тебе все три имени подходят, — отсмеявшись, сказала Светлана и вдруг стала серьёзной. — Ты у меня очень красивый.

Я фыркнул.

— Ты чего? — вскинула она свои чёрные брови.

Вот удивительно как в ней сочетаются светлые песочно-пшеничные волосы на голове и чёрные брови⁈ И точёные, совершенно правильные, черты лица.

— Помнишь сказку, как львица искала львёнка и говорила всем, что он красивый, большой, сильный, с шёлковой шёрсткой, большими глазами?

— Нет, не помню. И что?

— Ей говорят, что не видели такого, а видели, хилого, хромого, уродца. А львица обрадовалась и сказала: это, что это как раз и есть её сын. Как-то так, примерно.

— Это ты-то хромой и хилый? — рассмеялась Светлана.

— Это я о предвзятости судейства, ха-ха. Нельзя адекватно оценки того, кого любишь.

— Значит, по твоему получается, что я люблю некрасивого, хилого, маленького, с маленькими крабьими глазками?

Светлана сделала из больших пальцев «дули» и, приложив к своим глазам, пошевелила. Получилось очень забавно, и теперь уже я не выдержал и рассмеялся.

— Ха-ха-ха-ха… Не на столько, конечно, маленькими. Хо-хо… Уморила.

Я совсем забыл об этом «здешнем» детском приколе, когда в ответ на нежелательную просьбу показывали не одну фигу, а сразу две и называли это — «на тебе глазки от рака».

И всё равно не душе у меня не было спокойствия. Постоянно-бесконечно «звенела» гитарная струна, передающая телу высокочастотные колебания. Это было что-то психосоматическое.

Неразрешённый психологический внутренний конфликт двух сущностей, и, главное, — негативное отношение моей старой матрицы, по отношению к этому миру, и стресс от этого, постепенно превращающийся в хронический, подавленные эмоции, — всё это находило выход через вибрации тела. Понятно было, что стресс активировал нервную и эндокринную системы: в кровь выбрасывались гормоны (кортизол, адреналин), и их длительное воздействие нарушало работу разных систем организма. Однако что-то во мне восстанавливало «статус кво», не давая ему (организму) разрушиться. Вот от этого меня и «колбасило», мелко-мелко потряхивая. Вот от этого я и прятался в активность.

Особенно хорошо в сопротивлении психическому возбуждению помогала математика. Я ещё из той жизни знал, что мысленный счёт помогал отвлечься. Самое простое упражнение — начиная от ста и далее отнимать семь. Девяносто три, восемьдесят шесть, семьдесят девять, семьдесят два… И так далее. Не может наш мозг одновременно переживать и считать. Вот я и занимался устным счётом практически постоянно. Э-хэ-хе…

Стабилизировать и гармонизировать внутренние колебания с внешними мне бы помог уход в тайгу, и я задумывался об этом всё чаще и чаще, но до совершеннолетия реализовать сию потребность не было возможности. Интересно, что в той своей жизни отшельничать мне не нравилось, хотя иногда и приходилось. Но тогда я устраивал себе испытания и знал, что одиночество когда-то закончится. И хотел, чтобы оно закончилось, потому что мне нужны были люди. Сейчас же, прожив в тайге неделю без людей, мне вдруг показалось, что люди мне не нужны. Что я не воспринимаю их, по-настоящему живыми. Ни своих школьных приятелей, ни родителей, ни, что самое страшное, Светлану.

Я что-то делал, что-то говорил, но сам не чувствовал себя настоящим. Всё чаще и чаще на ум приходили слова «виртуальная реальность». Только кто был виртуальным, я или окружающая меня «действительность»? А вот Ракшу и Шерхана я воспринимал как настоящую реальность. Такие вот дела…

Ещё одно слово стало то и дело «посещать» меня — «шизофрения». Как у Михаила Булгакова в «Мастере и Маргарите». Через тему шизофрении Булгаков поднимает философские вопросы: что есть истина, где граница между реальностью и иллюзией, что такое здравомыслие и безумие. Для поэта Ивана Бездомного, убеждённого в реальности происходящего, столкновение с непостижимым (Воланд и его свита) становится разрушительным опытом, который ломает его психику. Вот и я опасался, что, не смотря на мою внутреннюю силу, исцеляющую окружающих и меня самого телесно, моя психика может не выдержать. Мало ли в человеческой истории было не совсем нормальных целителей? Да сколько угодно. Одно другому, как я уже начинал понимать, не мешает.

И вообще, целителей, реальных или мошенников, кто их знает, всегда было много. Бабки-знахарки и сейчас имеют место почти в каждом человеческом поселении. Кто грыжи заговаривает, кто другие заболевания. И я, заяви сейчас о своих способностях, не сильно «напугаю» общественность. Просто сейчас об этом не принято говорить. Пионеру и комсомольцу не правильно быть целителем. Мы ведь — материалисты. Хотя, как можно воспитать человека нового типа — советского, без идеи, а значит без сознания. Термин — бытие определяет сознание — по своей коммунистической сути порочен.

— Но это я что-то отклонился в сторону, хм, — подумал я, снова переключившись на размышления о своём бытие и беспокоящем меня сознании.

В девяносто седьмом году Российские газеты писали про девочку Наталью Дёмкину из Саранска, обладавшую способности видеть внутренние органы и их патологию. Люди выстраивались к ней в очередь, чтобы получить подтверждение своего заболевания. Через несколько лет её стали приглашать в различные исследовательские центры, в том числе и за границу. Позднее у девочки появились способности и к ясновидению.

Изучением феномена необычайных способностей Натальи Дёмкиной занимались в Японии. Доктора наук из Центра изучения человека Токийского университета аплодировали Наталье стоя, а после эксперимента девушке выдали документ, подтверждающий её способности. В итоге Наталья окончила Московский медицинский университет им. Семашко, а потом несколько лет работала в Центре специальной диагностики человека в Москве. Потом её следы затерялись.

Плохо для моей психики было то, что я, в отличие от людей, заявляющих о себе, как о целителях, не хотел исцелять. Что было странно, ведь в той жизни я хотел научиться исцелять. И даже что-то у меня получалось, но тоже, в общем-то, бездумно и помимо моей воли. То есть я как тогда не контролировал процесс исцеления, так и теперь. И это меня сильно раздражало.

Можно было бы, конечно, начать экспериментировать с точками акупунктуры, воздействуя на них локально, но ведь что получится в результате моего воздействия я не пойму без полного медицинского исследования бывшего пациента. А с другой стороны, если я не собираюсь заниматься целительством на постоянной основе, то зачем мне эти исследования? Исцелился человек полностью? И слава богу! Тем более, что кто знает от чего он ещё исцелился? Пришёл с астмой, ушёл без астмы. Значит, я лечил и вылечил астму. Или ангину. Или воспаление лёгких. Или что там у него было?

Жаль, что диагностировать я не умею. А то скажут, что ангина, а на самом деле рак лёгких или головного мозга. Хренак, и исцелил, а от чего исцелял-то? Точно вычислят, что я не конкретную болезнь лечу, а всё сразу. Обязательно найдутся те, кто захочет проверить меня и будут пытаться ввести меня в заблуждение. Хотя… С другой стороны… Можно ведь и не спрашивать диагноз. Типа — сам всё знаю, но никому ничего не скажу. Принципиально не разглашаю диагноз. Хм! А это вариант! Главное — не сознаваться, что нихрена не понимаю, что делаю.