Снова обретя Светлану, я обрёл покой и некоторую уверенность в завтрашнем дне. Понимая, что «ничто на земле не походит бесследно. И юность, ушедшая, все же бессмертна» я очень ценил эту ушедшую когда-то, но снова вернувшуюся ко мне юность. Просыпаясь, я искренне молился, благодаря бога о дарованном чуде своего второго воплощения и чуде нашей любви. Однако, помня о том, что произошло со мной позже, помня тот гром среди ясного неба, прогремевший при встрече с другим человеком, и ту молнию, которая нас связала на всю оставшуюся жизнь, я понимал, что покой и уверенность не вечны. И поэтому я особо ценил миг сегодняшний.

Я так бережно и нежно обращался со Светланой, что она порой отстранялась от меня и смотрела с непониманием и раздумьем.

— Ты, Мишка, иногда такой странный бываешь, — сказала она как-то. — У тебя иногда взгляд становится такой тоскливый, словно ты, как мой папа, в рейс уходишь, а тебе сильно туда не хочется.

— Я тебя очень люблю, — сказал я тогда.

— Ну и люби себе на здоровье, — улыбнулась Светлана. — Не надо печалиться вся жизнь впереди…

— Ага, — кивнул головой я. — Вся жизнь впереди. Надейся и жди. Я не хочу с тобой расставаться даже на ночь.

Светлана нахмурилась.

— Странный ты. То убеждаешь меня, что нам рано жениться, то говоришь… такое… Ты уж определись.

Она улыбнулась. Наши отношения стали взрослыми и мы стали вести себя как взрослые. И это не только «благодаря» мне. То есть, моему возрастному уму-разуму. Нет. Резко повзрослела Светлана. Она, не стесняясь, вела себя со мной, как с мужем, причём не только один на один, но даже среди своих одноклассников. Я часто заезжал за ней на машине прямо в школу.

Светлана выходила из школы, подходила ко мне, стоящему оперевшись «кормой» на багажник и читающему какую-нибудь книжку, привстав на цыпочки, целовала меня в щёку, я отвечал тем же и мы уезжали, сопровождаемые восхищёнными взглядами школяров. Я перестал изображать из себя малолетку. Юношу бледного с взором горящим, как сказал поэт Брюсов. Во-первых я жил настоящим, а не грядущим, а во-вторых, никому не сочувствовал и не был поэтом, к которому и обращался автор.

По мне было видно, что я хотел от этой жизни, и это видели окружающие, пичём, и школяры, и учителя-взрослые. Даже родители Светланы ко мне прониклись священным «трепетом». Особенно, когда узнали, что тот золотоносный участок отписан Владимиру Семёновичу, и мы с ним собираемся следующим летом снова немного там поработать. Правда, как это у меня получится со всеми моими экзаменами и обязательным «абитурным колхозом-совхозом», я не знал.

— Ну, в конце концов, у меня же будет несколько недель отдыха между сдачей экзаменов в медицинский институт и абитурой, — думал я. — А за пару недель я золота на пару тысяч «намою». А пары тысяч нам с родителями с лихвой хватит на прожитьё.

По совету Ирины Юрьевны фарцовкой я заниматься прекратил. Но кредитом «цыганского банка» пользоваться не перестал. С Зарой у нас имелась договорённость, что в ноябре я приму её пациентов в Москве. И она выполняла все мои запросы и заказы. Я попросил прислать мне несколько каталогов западногерманских универмагов.

«Несколько» — оказалось целой «кучей» каталогов: каталог одежды-обуви-электроники «Отто», каталог одежды-обуви «Квели», гитарный каталог «Греко Гитар и Бас», каталог обуви «Грасшоперс Мокасинс», каталог спортивной обуви «про кедс атлетик продактс», каталог музыкальной аппаратуры «Роланд Дженерал каталог», каталог инструментов «КТС». По ним я сделал массу заказов, разбив их по приоритету. Близилась зима, а мы со Светланой оказались без зимней одежды и обуви. Из того, что подарила в январе Зара, я давно вырос.

Про то, каким — законным или незаконным — образом эти товары будут доставлены в Советский Союз, я не думал. Мне было безразлично.

Прислала мне Зара и несколько каталогов иностранных авто-мотоконцернов: «Шевролет», «Дженерал моторс», «Мерседес», «БМВ», «Вольво», «Ямаха», «Сузуки», «Хонда», но эти журналы пока лежали «мертвым грузом», и использовались мной в, основном, для услады моих глаз и для, мда, развращения умов моих друзей-школяров. Один из каталогов всегда лежал у меня в школьном портфеле-папке и выдавался желающим насладиться картинками зарубежного авто-мотопрома на большой перемене.

К «Жигулям» я привык, и другого автотранспорта не желал, темболее, что они действительно, были сильно доработаны и в плане двигателя, и в плане подвески. Двигатель был мощным, форсированным, подвеска была очень хорошо отрегулирована. Зад машины на кочках с пустым багажником не подбрасывало, а с полным, не пробивало амортизаторы.

Первую четверть я, как уже говорилось, закончил бы с трояками, но в десятом классе отметки выставляли за полугодие и позор сей меня минул. Но темп в подготовке к выпускным экзаменам я взял хороший и намеревался его придерживаться. Тем более, что мама, очень хорошо справляла с репетиторством по химии. Она «вошла в роль» ментора, я не взбрыкивал от её «строгого» тона и требовательности и освоение химии у нас шло опережающими темпами.

Ирина Юрьевна несколько раз намекала мне, что в Москве она нашла бы мне таких репетиторов, что я бы сдал выпускные на одни пятёрки, а заодно бы подготовился к сдаче вступительных, но я от переезда в Москву отказывался, ссылаясь на взятые на себя повышенные обязательства по развитию самбо-каратэ в отдельно взятом крае.

— Всё у нас ещё впереди, Ирина Юрьевна, — успокаивал я её.

А она тогда возьми и предложи:

— Может ты тогда, хотя бы, рассмотришь для поступления московские медицинские институты?

И я серьёзно задумался.

Через год мы уже подготовим первую группу инструкторов по моей методике и строго по нашей программе. Как там будут делать другие, мне всё равно, но у нас всё равно получися лучше, чем у других. Это я знал совершенно точно. И Жлобинский, и Степанской вполне себе сами справятся с подготовкой коричневых поясов. Сейчас они стали приезжать к о мне в «Труд», где мы разбирали первые высшие ката «по косточкам» и нарабатывали связки. Я использовал связки ашихара каратэ.

Этот контактный вид каратэ в восьмидесятом году о сновал японский мастер Хидэюки Асихара. Он долгое время изучал у Масутацу Оямы стиль киокушинкай, дзюдо и айкидо. На основе этого опыта он создал собственную систему, сделав акцент на практичности и эффективности в реальном бою.

Его стиль мне нравился тем, что Ашихара использовал принцип является принцип «сабаки», то есть ухода с линии атаки. В переводе с японского это слово означает одновременно «контроль» и «решение». Суть в том, чтобы в течение двух–трёх секунд принять решение, уйти с линии атаки, взять инициативу в свои руки, вывести противника из равновесия и обезвредить его, как правило, без чрезмерного травмирования.

Стиль сочетает элементы карате, дзюдо и айкидо. В ашихара-каратэ активно применяются: броски и подсечки с использованием ударов коленями и локтями для подготовки броска, захваты одной или двумя руками с последующим выполнением технических действий (удары, броски), удары локтями и коленями как часть тактики выхода на бросок в жёстком контактном поединке.

Этим стилем я в своё время овладел достаточно, чтобы его преподавать, что и делал, получив на то лицензию у сына Хидэюки Асихара — Хидэнори, взявшие на себя бразды правления после смерти отца в девяносто пятом году.

Методика тренировок этого каратэ строится на многократном повторении базовых движений в стойках, отработке техники на снарядах и в парах. Особое внимание уделяется «идо кэйко» — системе отработки перемещений в стойках. По мере продвижения по поясам спортсмены начинают с низких, сложных стоек и заканчивают классическими боевыми, что повышает устойчивость.

Традиционные ката в ашихара-каратэ заменены на связки, максимально приближенные к реальному поединку. Они выполняются по четырём сторонам и представляют собой комбинации защиты и контратаки. Важны акцент в каждом движении и скорость исполнения. Ката отрабатываются не только по воздуху, но и в парах.

В соревнованиях по ашихара-каратэ разрешены захваты одной или двумя руками с одной стороны тела с последующим выполнением технических действий. Разрешён прихват за голову одной рукой. Разрешён подхват ног с последующим выполнением броска или подсечки. Разрешается использовать щитки на ногах. Существует вариант соревнований со всем арсеналом ударов (в том числе руками в голову), но с использованием защитных шлемов.

В Японии этот стиль в моё время называли «хитрое карате», потому что в нём был акцент на уходах с линии атаки, контратаках и умении «читать» действия противника. Ещё его назвали «полицейское карате» потому, что Хидэюки Асихара преподавал в полицейской академии префектуры Эхиме и в Высшей полицейской академии Японии, где занимал должность главного инструктора.

Этот стиль мне был очень близок, но я считал, что без изучения базы Шотокан-каратэ, стиль Ашихара-каратэ изучать нельзя. Шотокан — это программа начальной школы, без которой человек ни писать нормально, ни считать не научится. Но изучая только её, далеко в понимании и освоении этого боевого искусства не продвинется.

И Степанскому, и Жлобинскому ашихара-каратэ, которое я показал инструкторам, но так не называл, естественно, понравилось и они с удовольствием стали разучивать его связки. Другие инструкторы тоже напросились на «повышение квалификации, и у нас возникла 'особая» инструкторская группа, занимающаяся после «обычной». И я думал, что за год я поднатаскаю и инструкторов, до приемлемого уровня.

Мне осталось получить из рук Масутацу Оямы чёрный пояс и заявить в Японии о новом стиле каратэ под названием «самбо». «Каратэ-до» ведь как переводится? Путь пустой руки. А самбо — это как раз и есть «пустые руки». Вот и получается, что самбо, это — советский «путь пустых рук».

Я знал, что Хидэюки Асихара, будучи инструктором кикусина, уже сейчас распространил свой стиль по южным островам Японии и, открывая свои додзе, конкурирует с Киокусинкай каратэ. В марте семьдесят восьмого года его вызовут в головной офис и предложат высокую должность в Оямовской иерархии, но он откажется и в восьмидесятом году создаст «свою» международную федерацию Ашихара каратэ.

В своё время я сам пришёл к пониманию того, что нужно уходить с блокированием с линии атаки в сторону или вперёд, или назад, и разработал много разных связок, заканчивающихся контратакой. Потом, оказалось, что к этому пришёл и Ашихара. Поэтому, когда в двухтысячных годах Ашихара-каратэ России получило официальную аккредитацию, а я ушёл на пенсию и получил возможность всего себя отдавать любимому делу, тогда, продолжая искать свой путь, я и обратил внимание на этот стиль.

С тех пор прошло почти тридцать лет и вот я здесь и начинаю всё заново.

* * *

В Москву летали либо на ТУ-104, делая три посадки: в Хабаровске, Иркутске и Омске, либо до Хабаровска на Ил-18, а потом на ТУ-114 без посадок. Наш аэропорт ТУ-114 принять не мог по причине несоответствия ему взлётно-посадочной полосы. Мы выбрали второй вариант. Он был короче по времени. Летели одиннадцать часов.

Ещё зимой билет стоил сто двадцать семь рублей минус ученическая скидка тридцать процентов, а в ноябре уже сто тридцать четыре рубля, минус та же скидка. Цены вдруг повысили с апреля этого года.

В хвостовом салоне в ряду было шесть кресел по три слева и справа. Когда покупали билеты мы выбрали по два крайних места почти в самом хвосте возле туалетов. Туалеты в сто четырнадцатом, кстати сказать, были просторные. Мы со Светланой сидели у иллюминатора правого борта, родители Светланы — левого. Кормили в самолёте три раза и очень хорошо, но мама Светы взяла с собой в дорогу запечённую в фольге «курочку». Виктор Владимирович попросил.

Чаусовы часто летали «на 'запад», летали и в этом году, но в Москве были только пролётом. А тут можно было гарантированно сходить в «Театр на Таганке», познакомиться с Высоцким, сходить в Третьяковскую галерею, в Кремль. Экскурсионную программу, узнав, что я лечу не один, мне обещала Ирина Юрьевна. И я её об этом не просил. Всё поняла сама, быстро сориентировалась и предложила варианты. По тому, что в программе было заложено посещение двухсотой секции ГУМа, стало понятно, что рандеву с Юрием Владимировичем всё же состоится. Я-то туда, точно, не пойду.

В 1953 году, уже после смерти Сталина, министр торговли Анастас Микоян открывает ГУМ после масштабной реконструкции как принципиально новый магазин. Именно здесь возникла легендарная двухсотая секция с особым обслуживанием партийной элиты. Место, где в эпоху дефицита можно было купить костюм Chanel — почти недостижимая мечта актрис, балерин, дипломатов и дикторов телевидения. «Двухсотка» была государственной тайной. У входа в секцию с Красной площади размещался особый пост милиции, внутренний вход из отдела «Ткани» был тщательно замаскирован, продавщицам даны строжайшие инструкции.

Попасть в секретный отдел ГУМа можно было только по разовому пропуску. И получали его исключительно через аппарат ЦК. Секцию открыли не для советских людей, а для иностранцев. Точнее, для глав государств и делегаций. Задумка была самая человеческая и простая: не томиться же беднягам в магазинах для простых граждан, если возникли потребности в покупках бытовых мелочей или одежды.

— Сколько денег брать? — спросил я Ирину Юрьевну с намёком на то, чтобы узнать что можно будет купить.

— Денег? — переспросила она. — Их же будет трое? Пусть и берут на троих. Шапки ондатровые стоят по сорок рублей, джинсы — семьдесят. Дёшево всё.

Когда я сказал про намечающийся поход в ГУМ и уточнил куда, Надежда Евгеньевна и Виктор Владимирович сначала не поверили. Однако, я был спокоен, уверен и убедителен.

— Шубку Светлане купим, — сказала Светина мама.

— Не надо, — сказал я. — Светлана уже выбрала себе вещи по каталогам. Скоро их привезут.

— По каким каталогам? — спросила будущая «тёща».

— По западногерманским.

Надежда Евгеньевна посмотрела на дочь. Та кивнула. Виктор Владимирович «крякнул».

— Ты точно уверен, что тебе нужно самому одевать нашу дочь? — спросил он через паузу и невнятное кряхтение. — Это, всё-таки, наша обязанность как родителей. Ты же ещё пока не, хм, муж. Неудобно как-то.

И он и «тёща» действительно имели смущённый вид. Я молча показал на Светлану, одетую в джинсовые вещи, подаренные мной. Родители переглянулись. Светлана горделиво вскинула подбородок.

— Говорю же, что мои намерения в отношении Светланы очень серьёзные, — сказал я.

— Кхм-кхм, — откашлялся Виктор Владимирович. — Всё-таки, мне кажется, что ты несколько предвосхищаешь события. М-м-м… Торопишься.

Я пожал плечами.

— Если у меня есть возможность сделать моей девушке подарок, почему бы и не сделать? Возраст? Ну, так я мог бы уже после восьмого класса уйти на завод работать и вести вполне себе самостоятельную жизнь. Ведь так?

— М-м-м… Не совсем самостоятельную, — поправил меня Виктор Владимирович, но вдруг тоже пожал плечами и улыбнулся. — Но, в общем, ты меня убедил. Твои доходы вполне официальные, хоть и неприлично большие.

— Это он ещё про мои доходы от целительства не знает, — подумал я.

— Я ведь тоже со средней Одесской мореходки начинал свою жизнь. Помню как с друзьями подрабатывали по ночам, разгружая сухогрузы в порту. А потом я Светину маму в кино водил.

— Вот и хорошо, что все всё поняли, — покивал головой я.

— А много там можно будет купить? — спросила Надежда Евгеньевна и покраснела.

— На все деньги, что у вас будут. Стесняться не надо. Туда, — я хмыкнул, — пускают только один раз. На сколько я знаю, даже Юрий Гагарин в этой секретной секции был пока всего один раз. А Расула Гамзатова, когда он второй раз пришёл без пропуска и попросил заведующую секцией его пропустить, беззастенчиво завернули назад. Поэтому, второго шанса не будет.

Виктор Владимирович поморщился.

— В конце концов есть магазин «Альбатрос», — сказал он.

— Да, что там есть, в том магазине⁈ — отмахнулась Надежда Евгеньевна. — Одна ваша водка.

— Ну, почему, наша, Надя? — покраснел, бросив на меня взгляд, Виктор Владимирович. — Я что, пьяница если рюмку за обедом выпью?

— Привыкли в море с капитаном…

Она погрозила кулаком мужу.

Я мысленно усмехнулся.

— Сколько бы муж не пил, он всегда для жены пьяница, — подумал я. — Особенно, если встречается за рюмкой с друзьями.