Неделя сборов прошла без сбоев. Пояснительную записку Аркадий дописал в среду, к четвергу согласовал с Кошкиным расчётную часть и передал задельные материалы группе на время отсутствия — таблицы по тангажу, ссылочные схемы, выкладки по каналу давления. Работы по второму изделию шли отдельной линией от основного потока отдела, под Кошкиным, и в Москве оставалось то, что можно было закрыть без него. В понедельник он зашёл к Кошкину, забрал командировочное, как тот и сказал в коридоре общежития: сложенный вдвое лист, штамп, подпись. Положил в нагрудный карман.

Светлане позвонил во вторник вечером, как и обещал себе. Разговор вышел короткий и без напряжения. Сказал, что уезжает в командировку с группой, вернётся к выходным, ближе к свадьбе. Светлана не стала спрашивать про работу — спросила только, тепло ли он оделся и взял ли свитер. Взял. На той стороне за её голосом звякала посуда, кто-то в коммунальном коридоре включил радио, передавали концерт. Договорились, что он приедет, как только закроет дела в командировке. Через несколько минут простились.

К концу недели рюкзак был собран. Тёплая одежда — в начале ноября в степи холоднее, чем было в сентябре, — копия записки в папке, бритва, смена белья. В субботу изделие грузили на спецпоезд в Подлипках, но это шло без него. Второй спутник собирали под сжатый срок, и весь отдел знал только свою часть графика, а Аркадий знал свою.

В воскресенье двадцать седьмого октября, днём, на Казанском вокзале стояли тёмно-зелёные вагоны без маршрутных табличек, только с номерами на торцах. Между пассажирскими тянулись товарные платформы с накрытым брезентом грузом и часовыми у сцепок. Сопровождающие в штатском на перроне сверяли пропуска по списку. Группа ОКБ-1 заходила в вагон как обычно.

Аркадий поднялся в тамбур, прошёл в коридор и узнал всё: узкую дорожку тёмно-красного цвета, лампы в матовых плафонах, медные ручки купе. Всё стояло на тех же местах, и он стоял на том же месте. Нашёл своё купе, забросил рюкзак на верхнюю полку и сел к окну.

Поезд тронулся в начале третьего. Город кончился быстро, потянулись подмосковные перелески, потом поля, к ночи за окном была уже тёмная средняя полоса с редкими огнями. Степь пошла к вечеру следующего дня — поздняя, бурая, с низким серым небом без просвета; у разъездов лежал снег пятнами, не сплошной, прихваченный по краям канав. В купе было тепло: батарею под нижней полкой топили, отопление включили на весь состав. В коридоре держался прохладный сквознячок. Аркадий смотрел в окно и не записывал — коленкоровая тетрадь со станциями и временами осталась в прошлой поездке, теперь он просто смотрел. Колёса стучали на стыках тем же стуком.

Кошкин сидел у столика с раскрытой папкой расчётов, очки в тонкой металлической оправе сдвинуты на кончик носа. Работал в дороге, как работал бы за своим столом, изредка делая на полях короткие пометки карандашом. Под вечер, не поднимая головы от листа, сказал:

— Ефремов, надо будет посмотреть по каналу давления в МИКе. На стенде проверим, все до стыковки.

— Принято.

Больше за весь день он к Аркадию не обращался. В соседнем купе ехал Семихатов, старший группы СУ полигона; раз прошёл по коридору в круглых очках, остановился у их двери, спросил кого-то из своих, прошёл ли проводник с чаем, и двинулся дальше. Перекинулся парой слов с Аркадием. Теперь они работали порознь — Семихатов по общей системе управления ракеты-носителя, Аркадий по второму изделию, через Кошкина, и линии не пересекались.

Проводник в форменной шинели разнёс чай в подстаканниках ближе к ночи. Аркадий выпил, не вставая. За окном проходили редкие огни разъездов и снова темнота. Дорога была знакомая, и это была норма — не та новизна, что в первый раз, а работа, у которой есть свой маршрут.

На разъезд Тюра-Там состав пришёл поздним вечером во вторник. У платформы ждал старый ПАЗ; в темноте, под сухим ровным ветром степи, группа перешла из вагона в автобус. Ветер был без влаги и холоднее сентябрьского — термометр у вокзальчика показывал к нулю. Ехали в жилую зону минут двадцать по бетонке.

В гостинице ИТР администратор в платке выдала ключ с деревянным номерком и стопку постельного со стойки, отметила фамилию в журнале заселения. Больше она на него не смотрела, да и он на неё, не стараясь подметить, та ли эта женщина с прошлого раза. Коридор был длинный, с потёртым линолеумом, лампочки горели не во всех патронах, пахло извёсткой и керосином, под ногами поскрипывали доски. Аркадий дошёл до своего номера, коридор вспоминался шагами. Он уже знал, что стоит ему отворить дверь, как он увидит картину с прошлой поездки.

И верно: те же койки под серыми одеялами, графин, лампа на короткой ножке — только шкаф на двоих прибавился. На второй койке уже разбирал вещи сосед — инженер из группы СУ, немолодой, молчаливый. Кивнул и продолжил стелить, не сказав ни слова.

Аркадий разделся, расстелил казённое постельное, выложил из рюкзака бритву и папку на тумбочку. Лёг, посмотрел в потолок. По штукатурке шла трещина — тонкая, от угла к плафону, с одним коленом посередине. Новая трещина, не та, что была в другом номере, и не та, что в общежитии над его кроватью. Когда-то такая чужая линия на потолке была бы знаком не своего места; теперь любое место было таким, и это была норма. Он отметил трещину и больше об этом не думал.

Из форточки тянуло сухим воздухом, без порывов. В графине была вода, привозная из цистерны, без какой-либо мути. Откуда-то из степи доносился далёкий гул на одной ноте: МИК работал в ночную смену. Сосед погасил свет над своей койкой, повернулся к стене и затих.

Окно номера выходило в степь, и в полутора километрах за ним лежала стартовая площадка. Аркадий привстал на локте, посмотрел. Площадка была пустая — ракету ещё не вывезли. На ферме обслуживания горели редкие огни, внизу по периметру — фонари, и между ними темнота. Через несколько дней на этой площадке встанет ракета со вторым спутником, а сейчас там было пусто и тихо. Он опустился на подушку, погасил настольную лампу. Гул из степи шёл не меняясь. Завтра был первый рабочий день в МИКе.

Оставшиеся до вывоза дни собрались в один ритм. Группа подгоняла систему стабилизации под массу контейнера и прогоняла телеметрические каналы на новый полезный груз — задача сжалась ещё в Москве, в октябре, когда дату передвинули с седьмого на третье, и теперь работали по сжатой норме, без новых сокращений на ходу. Второе изделие было тяжелее первого спутника и иначе держалось на центральном блоке; стабилизацию надо было пересчитать под этот вес и проверить, что каналы давления и температуры дойдут до борта без потерь. Аркадий считал, сверял каналы по стенду, писал. Один разъём на стенде шёл с люфтом, и полдня ушло на то, чтобы понять, что дело не в расчёте, а в контакте. Время на полигоне шло гуще, чем в отделе: короче перекуры, длиннее смены, меньше слов. Он был внутри этого ритма уже как свой, без той оглядки, что держала его в сентябре.

На оперативках Кошкин вёл коротко, без вступлений и без приветствий, очки в тонкой оправе на кончике носа. Семихатов один раз доложил по своей части — общая система управления ракеты-носителя, контрольный прогон к четырнадцати, — изредка переглядываясь с Аркадием. Прошла фоном ссылка: по Михаилу Клавдиевичу телеметрия пройдёт через отдельный канал, согласование подписано. Один раз кто-то сказал «по графику Сергея Палыча», и график никто не оспаривал. Тихонравов, выходило, был тоже здесь, на полигоне, по своей проектной части, но в МИКе на оперативках группы СУ Аркадий его не видел.

Воскресенский прошёл через зал в среду, с папкой, в тёмном плаще нараспашку, защитные очки в боковом кармане. Остановился у платформы группы, минуту говорил с Кошкиным о стыковке, показал что-то рукой на схеме. На Аркадия посмотрел мельком, как смотрят на любого у платформы, и пошёл дальше. Аркадий узнал его и записал ещё две позиции, не поднимая головы.

Сам контейнер он впервые увидел на полигоне в металле — не макет в чертёжке Тихонравова, который помнил по октябрю, а готовое изделие: сваренная и обтянутая оболочка матового цвета, около шестидесяти четырёх сантиметров в поперечнике, на собственной подставке, люк ещё не закрыт. Внутри угадывались крепления, поддон, выводы под датчики. Изделие стояло за жёлтой линией на полу, в зоне медиков, и Аркадий проходил мимо несколько раз в день, не заступая за линию: его дело было снаружи, по каналам и стабилизации, а то, что внутри контейнера, вели в другом отсеке. Слово «биологический объект» в эти дни звучало чаще обычного. На оперативке у Кошкина — по температурному режиму биологического объекта на участке выведения. В коридоре, между двумя медиками НИИИАМ, мимо которых он прошёл, — про подопытного и сроки выдержки. В собственной записи на полях схемы, где он сам вывел это карандашом, сверяя температурный канал. Это была рабочая валюта ОКБ-1 и смежников, и никто из говоривших не имел в виду живое; теперь и он был частью этого языка. Где-то здесь была собака.

В четверг вечером с вахты гостиницы он позвонил Светлане. Заказ межгорода прошёл быстро, ждать почти не пришлось. Светлана была дома, голос тёплый и спокойный. Заявление подано, мать готовится, всё идёт по сроку; спросила, можно ли позвать на свадьбу Костю Ефимова — Аркадий сказал, что можно, что Костя приедет, что согласен. Сказала, что у неё на работе перед праздником сверка по реактивам и в лаборатории засиживаются допоздна, но к свадьбе она всё успеет. За её спиной звякала посуда, у соседей бубнило радио, по коридору кто-то прошёл тяжёлыми шагами. Через несколько минут тепло попрощались. Разговор был короткий и совершенно обычный, и оттого, что он был обычный, что-то в Аркадии встало на место.

В пятницу к концу дня Кошкин подошёл к его столу, положил рядом тонкую папку.

— Ефремов. По дельте телеметрии — отнеси к биологам. Параметры физиологии, согласование с бортом. Подписано Михаилом Клавдиевичем.

— Хорошо.

Аркадий взял папку и пошёл через зал. Над головой полз голубоватый ртутный свет, без теней; гудела вентиляция; на платформах работали монтажники, металл стукал о металл, кто-то переговаривался у крана. Под высоким потолком МИКа звуки расходились широко и не давили. Аркадий шёл по бетонному полу мимо рабочих зон, по жёлтой разметке, к дальней стене. Там стояла дощатая перегородка в рост с лишком, отгородившая угол корпуса для смежников из НИИИАМ; в торце её был проём без двери, и за проёмом виднелся другой, тёплый свет.

Он вошёл в проём — и попал в другую среду. Под потолком тут не было ртутных ламп: на стене, на высоте человеческого роста, горела обычная лампа накаливания, и свет от неё шёл тёплый, жёлтый, в один источник, с тенями по углам. Потолок был низкий после высоты зала, и от этого казалось теснее и тише. Пахло хлоркой и спиртом, сухой бумагой, и поверх всего — слабым тёплым запахом шерсти, не псарни. Гул МИКа доходил сюда приглушённым, как из-за стены. Отсек был невелик, шага в четыре: металлический столик у входа для документов и инструмента, длинный стол для осмотра у дальней стены, стенд с приборами для согласования датчиков, и вдоль одной стены — проволочный бокс на подставке.

Яздовский стоял, наклонившись над боксом, что-то поправлял руками. Высокий, сухой, прямой даже в наклоне — выправка читалась сразу, и белый медицинский халат поверх костюма её не скрывал. У дальнего стенда лаборантка в халате отмечала что-то в журнале, на Аркадия не оглянулась. Яздовский поднял голову, увидел человека с папкой на пороге.

— Кладите на стол, товарищ. Передам по группе управления Михаилу Клавдиевичу.

В боксе на ватной подстилке лежала небольшая собака — светло-серая, в подпалинах, помесь лайки и терьера, килограммов на шесть, в комбинезоне с выведенными наружу тросиками для физиологии. Она не лаяла и не возилась: лежала тихо, хвост вытянут по подстилке, и смотрела в стену, мимо людей и мимо Аркадия. Аркадий положил папку на металлический столик у входа. Уходить сразу не стал — постоял ещё две-три секунды, глядя в бокс.

Яздовский снова наклонился, поправил тросик у плеча комбинезона, провёл по нему пальцами вдоль, проверяя натяжение.

— Лайка, не возись.

Сказано было ровно, тем же тоном, каким он диктовал бы лаборантке цифры, — рабочее обращение к подопытному, не было похоже на ласку. Рука его задержалась на спине у животного на секунду дольше, чем нужно было для тросика, и отнялась. Аркадий это увидел и ничего себе об этом не сказал.

Он стоял у столика и смотрел в бокс. В нём поднялась короткая фраза — рабочая, инженерная, на несколько слов, замкнутая в себе и уже готовая выйти. На этом она и встала. Воздух у него под рёбрами пошёл чуть мельче. Скажи он её — Яздовский поднял бы голову и спросил, почему он так говорит; а ответить было нечем: расчёт таких выводов не давал, ни один лист в его папке к ним не вёл, и обосновать их он не мог. Вес тела чуть качнулся вперёд, к боксу, и пальцы у края столика подались туда же. Он остановил и то, и другое. Рука осталась на столике, ноги на месте. Горло он не разжал.

Она лежала и смотрела в стену.

— Что-то ещё хотите передать? — спросил Яздовский, не поднимая головы.

От вопроса не веяло подозрением — чисто рабочий вопрос курьеру, который задержался у порога.

— Нет, Владимир Иванович, извините!

Аркадий повернулся и вышел через проём в основной зал. Шум вернулся весь сразу: гул вентиляции, ртутный свет под высоким потолком, стук металла, голос монтажника у крана. Он пошёл по бетонному полу обратно, к рабочей зоне группы. Папку он отдал.

Встал затемно — почти не спал. С вечера субботы ракету вывезли на старт и поставили на стол; в окно номера было видно, как на пустой прежде площадке выросла ферма обслуживания и легли по периметру огни. Группа вышла на наблюдательный пункт за час с лишним до пуска, в сумерках. Доехали на автобусе, потом немного прошли пешком по грунтовой дороге к площадке на возвышении. Было около половины седьмого по-местному, и на востоке, у самого горизонта, лежала оранжевая полоса; степь стояла серо-синяя, холодная, термометр у входа МИКа держался около нуля, а здесь, в открытом поле, ветер был злее. Изо ртов шёл пар. Кто-то у барьера притопывал ногами, грел руки в карманах.

Наблюдательный пункт был всё той же ровной площадкой на возвышении, обнесённой невысоким бетонным барьером, с банкой для окурков у края. Собралось человек двадцать пять или тридцать — инженеры, военные, несколько из них в штатском, но такое не скроешь. Аркадий встал у барьера, рядом группа СУ; Кошкин стоял через два человека от него, с расчётным блокнотом в руке, очки в тонкой оправе. Стартовая площадка была отсюда видна целиком, в полутора километрах: ферма обслуживания, на ней ракета, подсвеченная прожекторами в несколько лучей, тонкая и серебристая, маленькая на таком расстоянии. У барьера, среди проектантов, Аркадий заметил невысокого сухого человека с седоватой бородкой, в плаще, без шляпы, узнал. Проектант стоял там, где должен был стоять. Аркадий вернул взгляд к ракете.

К семи восток уже светлел: у самого горизонта лежала оранжевая полоса, и степь из серо-синей понемногу уходила в розово-золотую. От вышек, от фермы, от людей у барьера по земле начинали вытягиваться длинные косые тени. К половине восьмого верхний край солнца вышел из-за горизонта, и ракета поймала боковой свет с востока, так что одна её сторона горела тёплым, а западная оставалась серой. Прожекторы на ферме ещё горели, но в наступающем свете гасли по одному, теряя силу. Воздух остался холодным, но цвет у всего стал тёплым.

По громкой связи пошли команды короткими фразами: «расчёт готов», «температура штатная», «давление штатное». Голоса были спокойны и рабочие — так говорят люди, которые делают это не в первый раз. Прошло отдельной строкой: «параметры физиологии — норма». Имени в трансляции не звучало — только подопытный, биологический объект, штатные цифры. «Минутная готовность», — и за минуту до старта взвыла сирена, короткая, и смолкла. На НП замолчали и замерли; кто-то опустил недокуренную папиросу в банку у барьера.

Шёл обратный отсчёт, без интонации, и на «зажигание» у подножия ракеты вспыхнуло белое — беззвучно, потому что свет шёл быстрее звука. У основания стола раскатилось облако пара и пламени. Через три-четыре секунды докатился рёв, и это был не звук, а давление: воздух стал плотным, прошёл через грудь и рёбра низким гудением, от которого дрожало внутри. Ракета постояла мгновение на пламени, как на постаменте, и пошла вверх — сначала так медленно, что казалось, будто она не летит, а висит, потом быстрее, серебристая чёрточка с длинным белым факелом в основании. Над горизонтом разворачивался белый столб, теперь в розово-золотом утреннем свете, не в темноте; он поднимался и таял в высоте. По ветру понесло бетонную пыль. На НП прошёл общий тихий выдох, и сразу за ним — несколько негромких голосов, которые тут же стихли.

Динамик громкой связи перекинули на приём. Аркадий ждал, и в этом ожидании не было страха — он знал, что пуск пройдёт, что орбита будет, что сигнал примут. В первую командировку он стоял здесь же и боялся, что одним своим присутствием сместил что-то в чужой истории; теперь этого страха не было. Через несколько минут в треске динамика проступили короткие одинаковые посылки, и кто-то сказал вполголоса: принимают. Прохождение над полигоном, телеметрия идёт, орбита есть. Успех.

Воскресенский и Черток стояли неподалёку у барьера. Черток смотрел на восток, туда, где погасла точка, потом коротко, в сторону:

— Хорошо, пора идти в МИК, проводить наблюдения по блоку А.

На этом всё, через десять минут снова закипела работа.

Пуск прошёл — Аркадий отметил это про себя как факт, без подъёма, как отмечают сделанное и сошедшееся с расчётом. Спутник был на орбите, телеметрия шла, всё было штатно. И второе, рядом, тише и без слов наружу: подопытный сейчас там, наверху, в контейнере над их головами, на штатном режиме, под этим самым утренним светом, который ему уже не виден сквозь обшивку. Виток, ещё виток. А на четвертом раздалось.

— Дыхание не идет!

— Канал точно в норме, может, что с ним не так?

— Канал есть, давления нет, пульса тоже не видим. Температура в контейнере сорок с лишним...

Вот оно, что так боялся услышать Аркадий. Начались бесконечные перепроверки, но телеметрия не врала. Послепусковые дни прошли в её разборах и сворачивании работ. Принятые с борта параметры сверяли с расчётными, закрывали журналы, упаковывали стенды; группа закрыла свою часть к субботе. Спутник шёл по орбите, и сводки об этом передавали по радио, но на полигоне их слушали вполуха — там уже думали о следующем. Спецпоезд шёл обратно так же, тёмно-зелёный, с тёплыми батареями и тем же стуком на стыках. На Казанском вокзале группа разошлась, каждый поехал своей дорогой.

В воскресенье вечером Аркадий ехал электричкой из Москвы в Калининград — той же дорогой, что в октябре. В вагоне было прохладно, несколько пассажиров сидели по скамьям, кто-то дремал, кто-то читал газету. За окном темнело, шли перелески без листьев, мелькали фонари платформ, и между ними ложилась чёрная подмосковная темнота. Ноябрьский воздух стоял за стеклом сухой и холодный. Стекло рядом было зеркалом, и в нём отражалось его лицо. Просто лицо. Он уже не разбирал его на своё и чужое, как в первые недели, — не примеривался, чьё, не искал шва. Смотрел и ничего больше в нём не спрашивал. Отвернулся, поезд пошёл дальше.

До общежития он дошёл в начале девятого. Дежурная на вахте подняла глаза:

— Аркадий Николаевич, вернулся.

— Добрый вечер! Вернулся.

Она кивнула. На столике у вахты лежало письмо — конверт, адрес выписан ровным круглым почерком Светланы. Аркадий взял его, положил в карман пальто, поднялся по лестнице.

В комнате Пашки не было — уехал к Вере на выходные, ничего из этого не знал. Аркадий сел к лампе, разделся не сразу, надорвал конверт. Письмо было короткое и тёплое, её рукой, и начиналось с «Аркаша». Всё к свадьбе готово, писала она; мать ждёт его во вторник после примерки платья, чтобы он сказал своё слово; заявление подано, день в ЗАГСе назначен. Костю Ефимова она уже видела, он заходил — понравился, толковый и тихий, будет свидетелем. Внизу — про маму, что та простыла, но уже на ногах, про брата Колю, что у него в школе четвертная, и просьба написать, какого числа он точно вернётся, чтобы мать не гадала. Подписано просто, без завитков.

Аркадий дочитал, сложил листок по сгибам, убрал в конверт и положил конверт на тумбочку. Лампа над столом гудела на одной ноте. В комнате было тепло и тихо. От пуска третьего ноября до свадьбы двадцать восьмого ноября было двадцать пять дней — ровно столько же, сколько он отсчитал в поезде в октябре, только тогда срок вёл к боксу, а теперь к ЗАГСу. Он потянулся и выключил лампу.