В понедельник четырнадцатого октября к девяти Аркадий уже сидел в двести седьмой, на том же дальнем краю, что и в августе. Пашка рядом, блокнот раскрыт. Дорога от общежития прошла как все понедельники, в голове не задержалось ничего, кроме того, что за неделю с прошлого совещания вторая половина двора покрылась жёлтым.

Зам Чертока сел за передний стол ровно без двух минут девять, открыл папку. По обычной повестке десять минут шли своим чередом: устойчивость по Р-7, согласование по баковой части, расходные карточки. Каждый кивал, помечал у себя. Когда Кошкин закрыл папку, зам выпрямился.

— По второму изделию. Сергей Павлович принял решение в субботу. Дата пуска переносится с седьмого ноября на третье. Седьмое пока держат как запасную дату. Полигон двадцать восьмого октября. Расчёт устойчивости группы СУ — к двадцать второму. Михаил Клавдиевич ждёт группу СУ завтра в десять.

Голос ровный и монотонный из собрания в собрание. Кошкин поставил пометку у себя в раскрытой тетради. Пашка моргнул один раз и больше не двинулся. За зашторенным окном кто-то прошёл по двору, негромко.

Двадцать дней. Счётчик пересчитался сам собой, без усилия, от вчерашнего двадцать пять.

Аркадий записал у себя на чистой странице три даты — двадцать второе, двадцать восьмое, третье ноября — и подчеркнул третье. Зам уже шёл по третьему пункту повестки, разбор обращений из Куйбышева, это его не касалось. На выходе из двести седьмой Кошкин притормозил у двери.

— Ефремов. По расчёту график сжимается на четверо суток. Завтра у Михаила Клавдиевича. По возвращении садись считать.

— Принято.

Кошкин уже шёл дальше.

В общем зале Аркадий выписал на отдельном листе: между сегодня и двадцать вторым — восемь рабочих дней, между сегодня и пуском — двадцать. Положил лист поверх папки. До обеда успел поднять август — старые расчёты центровки по Р-7, по которым теперь придётся пересчитывать с другой массой полезной нагрузки.

К концу дня лист с восемью и двадцатью днями лежал у него под локтем, как опорная точка. Двадцать дней — это число он теперь видел всю дорогу до общежития, не отдельным образом, а как давно зажившую царапину на руке.

* * *

К десяти утра вторника Кошкин и Аркадий уже были в кабинете Тихонравова. Без Вити Иванова — Витя на этой неделе сидел на своём контуре, к группе по второму изделию его пока не подключали.

На приставном столе у Тихонравова лежал новый лист, разлинованный по дням, с заголовком наверху: «ПС-2. Пуск 03.11.1957. Подготовка». В столбиках — даты, в строках — группы. Простой ТМ в руке. Карандашной стружки на краю стола чуть больше, чем неделю назад. Яздовский справа, в той же выправке, чёрная папка ровно по краю; Боря-проектант слева, рулон под локтем.

— Дата пуска третье ноября, — начал Тихонравов без предисловия, как с третьей строки уже идущего разговора. — График пересмотрен. До транспортировки меньше двух недель. Группа СУ: расчёт устойчивости к двадцать второму, согласование с группой проектов — к двадцать четвёртому. Дальше упаковка.

Тихонравов взял карандаш и на полях календаря, у даты «24.10», провёл короткую стрелку. Подписал в три буквы с точками: «посл. возм. правка термоизол.». Положил карандаш обратно. Ни вопросительных знаков, ни «уточн». Просто стрелка и три слова.

Аркадий смотрел на эту стрелку полсекунды дольше нужного. На той неделе, на полях у Тихонравова, рядом со схемой контейнера, стояло три вопросительных знака и «термоизол. — впритык». За эти восемь дней знаки исчезли и на их месте встала твёрдая дата. Тихонравов перешёл от вопросов к срокам. Аркадий это отметил у себя как метку, не как тревогу.

— Боря, по контейнеру. Коротко и быстро.

Боря даже не стал разворачивать рулон, поднял его на стол ребром.

— Михаил Клавдиевич, по теплоизоляции пришлось ужать. Масса в пределах. Запас по теплу стал хуже, но в расчётные семь суток пока укладываемся.

— Угу.

Тихонравов не записал, поставил у себя на полях короткую галочку.

— Владимир Иванович, по биологии.

Яздовский открыл папку — не быстро и не медленно, тем же сухим жестом, что и в прошлый раз, — достал верхний лист.

— Три кандидата на отборе. Самки малых пород, до семи килограмм. Лайка, Альбина, Муха. Финальный выбор — к двадцать пятому. Параметры физиологии передам Кошкину к концу пятницы.

Произнёс плоско, в одной строке с породой и массой, как клички в журнале отбора. Тихонравов кивнул и сделал пометку, Кошкин записал у себя, Боря смотрел на свой рулон. Никто не поднял головы.

Аркадий выписал у себя в блокноте: «биолог., 3 канд., выбор 25.10, физиология пт.», поставил точку. Кличка прошла как первая в списке трёх; на бумаге она стала строчкой служебного отчёта, и для всех в кабинете это была норма. Аркадий пятым держал её в этой норме.

— По стабилизации, Ефремов, ваша часть в работе.

— Да, Михаил Клавдиевич. К двадцать второму.

— Хорошо. Идём дальше.

Прошли упаковку, транспортировку, график испытаний контейнера на герметичность. К одиннадцати с четвертью совещание закончилось. Тихонравов спрятал карандаш в карман пиджака и пошёл к своему главному столу. Яздовский уже застёгивал папку.

В коридоре Кошкин коротко бросил:

— Через зал.

Прошли через чертёжный зал отдела проектов. У дальней стены, на низком стенде под рабочей лампой, стояла фрезерованная цилиндрическая оболочка с двумя торцами, не покрашенная, без иллюминатора, без внутренней начинки. Около шестидесяти четырёх сантиметров в диаметре, как и стояло в бумагах. Лампа отражалась матовым пятном на боковой поверхности. Двое чертёжников у соседних досок не подняли глаз.

Аркадий проходил мимо. Взгляд задержался на полсекунды на этой оболочке и пошёл дальше. Без слов внутри, без вспышки. Просто короткое: вот сюда.

К двенадцати он был у своего стола. До обеда успел собрать рабочие исходники: ту же папку центровок, новую массу полезной нагрузки от Бори, отметки Кошкина по контуру. После обеда сел считать.

В среду после обеда Кошкин остановился у его стола.

— Заскочи к ним, сверь по эскизу. Боря обещал к двум часам новую раскладку ложемента.

В чертёжном зале оболочка стояла на том же стенде, но теперь рядом с ней, на низком приставном столике, лежали отдельные детали внутреннего наполнения: алюминиевый поддон с четырьмя петлями для ремней, маленький круглый иллюминатор с прокладкой, две короткие шланговые подводки. Без чучела, без обозначений массы — просто формы, разложенные на бумаге, как инструменты у хирурга на лотке. Боря показал ладонью на каждую деталь, цифры на полях раскладки совпадали с тем, что у Аркадия стояло в расчёте.

Аркадий сверил, кивнул. На обратном пути в зале СУ не сел сразу за стол, постоял с минуту у окна. Во дворе грузили ящики на полуторку, водитель курил, прислонившись к крылу. Аркадий вернулся за стол и открыл папку.

* * *

Вечером пришёл Пашка, был с Верой в клубе, смотрели «Высоту». Снял плащ, бросил на спинку стула, сел на свою кровать. Налил из общего чайника, отхлебнул.

— Аркаш, представляешь — живое существо в Спутнике. Собака на орбите! Вера говорит, я выдумал. Что это так, разговоры. А я ей: нет, Верка, всё всерьёз.

Голос был не громкий, наивный, без подкола и без подвоха. Аркадий сидел за столом у зелёной лампы. Тетрадь раскрыта на четвёртой странице — частный случай уравнения углового движения с упрощённым возмущением по тангажу. Карандаш в руке.

— Меньше языком, Паш, если первый отдел узнает, то три шкуры сдерёт, — сказал Аркадий ровно, не оборачиваясь.

Пашка хмыкнул, но не обиделся, переключился на Веру: у её подруги в субботу свадьба, в клубе на той неделе обещали новый фильм, названия он не запомнил. Заполнял паузу сам, как обычно. Аркадий продолжал писать, тетрадь медленно покрывалась цифрами и значками угла.

К одиннадцати Пашка лёг. К полуночи спал ровно, отвернувшись к стене. Аркадий просидел ещё час, потом ещё. К двум часам ночи блок по тангажу был почти закрыт — оставались две оговорки по предельным режимам, которые он решил перенести на утро. Лампа гудела тихо, под абажуром собралась мошкара, и кто-то один из этой мошкары летал по короткой дуге и снова возвращался к свету.

Аркадий поднял голову от тетради. Общежитские часы на стене показывали два с небольшим, на тумбочке рядом со стаканом лежал карандаш, который он потерял пару часов назад, поэтому в руке теперь был другой.

Не звонил любимой Свете с понедельника.

Сейчас была ночь четверга. С понедельника шёл четвёртый день, и за эти четыре дня он не вспомнил ни разу, что обычно по средам, в крайнем случае в четверг до обеда, он спускался на вахту и заказывал межгород. Ни в среду вечером, ни сегодня утром, ни вчера в обед в столовой — не вспомнил, потому что ничего не вспоминалось, было плотно занято другим.

Закрыл тетрадь, сложил листы с расчётами в папку, погасил лампу. Разделся в темноте, лёг. За окном где-то проехал мотоциклист и стих. Завтра пятница, завтра позвонит.

* * *

В пятницу утром расчёт он сдал Кошкину на руки. Кошкин полистал, поставил два карандашных вопроса на полях, остальное взял без замечаний.

— До конца дня посмотрю. В понедельник к Михаилу Клавдиевичу уйдут все твои расчёты.

— Понял.

К семи двадцати вечера Аркадий спустился на вахту. Дежурная за стеклом подняла глаза, узнала. Окошко с потёртой латунной рамкой, журнал заказов на стойке, на гвозде чугунный ключ от какого-то склада.

— Светлане?

— Светлане. На Москву.

— Минут пять.

Аркадий отступил к стене, не сел. На бетонном полу была тёмная вытертая полоса там, где жильцы каждый день проходили от выхода к лестнице. Считал не секунды, не дыхания, ничего не считал.

Через несколько минут дежурная сказала «готово» и передала трубку в окошко. Аркадий поднёс к уху. Эбонит был тёплый там, где его держала дежурная.

— Свет. Это я.

— Аркаш! — на той стороне послышались быстрые шаги, будто она только что добежала от двери своей комнаты по коммунальному коридору. Голос запыхавшийся. — Я думала, ты только в субботу позвонишь.

— Пораньше получилось.

— Хорошо, это очень хорошо.

В её голосе была улыбка. На той стороне был привычный шум коммуналки: где-то ставили чайник, по коридору прошли, у соседей через стену работало радио, слабо, неразборчиво.

— Ты ужинал?

— Поел уже, в столовой.

— Хорошо. Аркаш, у нас сегодня в лаборатории смех был. Зоя локтём задела штатив, склянки звякнули, все целы, а одна пустая возьми да покатись прямо под ноги Татьяне Сергеевне. Та подняла, посмотрела на свет, поставила на место и говорит: «Эту бережём, она у нас счастливая». Мы полдня потом её счастливой звали.

— Это какая Татьяна Сергеевна?

— Начальница лаборатории. Я тебе писала.

— А, да, извини, пожалуйста.

Светлана засмеялась, легко, потом рассказывала про мать. Анна Петровна на эти выходные поедет к двоюродной тётке в Подмосковье, простуда совсем прошла. Коля написал сочинение, получил за него четверку, поправил тройку. Все это она рассказывала с невероятной теплотой.

Аркадий слушал и держал трубку. Между его ухом и её голосом на той стороне сейчас была та самая граница, которую он впервые увидел ясно. Перед ней лежала ноябрьская свадьба и сверка по реактивам. Перед ним лежали третье ноября, четырнадцать дней, три кандидата у Яздовского, стрелка к дате двадцать четвёртого на полях, фрезерованная оболочка под лампой и алюминиевый поддон с четырьмя петлями для ремней.

— Свет.

— Да?

Сзади по вахте кто-то прошёл, прозвенели ключи о бетонный пол, кто-то их уронил, поднял и ушёл.

— Свет, есть одна вещь...

— Что, Аркаш?

Пальцы на тёплом эбоните сошлись плотнее, и голос вышел на полтона ниже обычного. Слова, собранные за неделю, уже подходили к выходу — и встали, не дойдя. На их место, в ту же секунду, без выбора, без усилия, поднялись другие, рабочие.

— Свет, у нас тут перенесли дату.

— Перенесли? На когда?

В голосе Светланы стало деловое, как всегда, когда разговор переходил на работу.

— На раньше, сильно сжали график, но пока точно не понятно.

— Это получается, что в эти выходные ты к нам не придешь?

— Просто физически не успею, Свет, записку нужно уже сдать к понедельнику.

Светлана помолчала секунду, потом ровно:

— Хорошо. Если вдруг что поменяется, то обязательно позвони!

— Позвоню.

На той стороне была короткая пауза — звук переставленной посуды, далёкий чей-то смех в коммунальном коридоре.

— Аркашенька, дорогой, ты как?

Голос был ровный и спокойный.

— Я нормально, Свет.

— Хорошо. Целую тебя.

— И я тебя.

Щёлкнуло, связь оборвалась.

Он отдал трубку в окошко, расписался в журнале не глядя и пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился рукой за перила, на третьей пошёл дальше. К пятой ступеньке у него внутри встало короткое прозаическое: я что-то сделал. Что именно — не было сказано. Не «я смолчал», не «я солгал». Просто что-то сделал. Прошёл лестничный пролёт, на втором этаже свернул в свой коридор.

В комнате Пашки не было. Аркадий разделся, сел к лампе и открыл папку с пояснительной запиской.

* * *

Суббота в отделе была короче обычного дня и тише. К полудню половина столов уже пустовала: кто из соседних групп успел закрыть свою неделю и ушёл, кто сидел дописывал. Кошкин в общий зал не заходил вовсе, был у Тихонравова с утра и потом на полигонной части. К пяти Аркадий закрыл по записке всё, что можно было закрыть в отделе: расчётные таблицы, ссылочные схемы, выкладки по тангажу. Оставалось текстом написать пояснения и согласовать с проектным макетом, это можно было дома, если сесть с утра в воскресенье. На вахте на выходе журнал был раскрыт на той же странице, что и неделю назад, только заполнен едва наполовину. Расписался в графе ухода, забрал пропуск, вышел.

Вечером в общежитии сел за пояснительный текст и просидел до полуночи. Пашка к шести уехал к Вере: у её родителей в субботу был юбилей, обещал остаться на ночь. К полуночи в комнате было совсем тихо, лампа гудела одна.

В воскресенье с утра сел дальше. К двум часам Аркадий закрыл предпоследний раздел, отложил карандаш и решил пройтись.

Вышел через запасной выход общежития, мимо дворницкой каморки с лопатами и метлой. За корпусом тянулась бетонная дорожка к гаражам, узкая, в трещинах, с сухими листьями по краям. После нескольких серых дней вышло тонкое октябрьское солнце. Лучи косо били через ветви ясеней, пятна света лежали на бетоне, и Аркадий первые шагов десять щурился, не привык за неделю. У второго подъезда двое мальчишек играли в чехарду, женский голос звал их обедать, дети не отвечали.

Из открытого окна второго этажа шла передача, кто-то поставил радио погромче. Шли перечисления: успехи механизаторов на уборке свёклы в Тамбовской области, премьера в Малом театре, сводка о работе автоматических станций. И в конце короткой строкой: искусственный спутник Земли продолжает свой полёт по околоземной орбите, идут подсчёты прохождений над территорией Союза. Голос диктора уходил в фоновую речь. Аркадий уже отошёл от окна.

По дорожке дошёл до угла гаражей. Постоял там полминуты. От гаражей открывался вид на пустой задний двор — одинокий тополь у забора, штабель досок под брезентом, дальше забор и за ним крыши соседних корпусов, у трубы котельной поднимался ровный сизый столб. Аркадий посмотрел на этот столб не очень внимательно, как смотрят на любую вещь, которая давно стоит на своём месте.

Четырнадцать дней.

Не двадцать пять, как в прошлое воскресенье в поезде, и не двадцать, как утром в понедельник. Четырнадцать. Развернулся, пошёл обратно. У подъезда дети уже разошлись по домам, и на дорожке остался только брошенный картонный квадратик от спичечной коробки, прибитый ветром к бордюру.

В коридоре общежития на первом этаже стоял Кошкин, в плаще, только что зашёл с улицы. На ботинках мокрая листва, к каблуку прилип жёлтый клочок. В руке тонкая папка.

— Ефремов. Хорошо, что встретил. — Кошкин достал из внутреннего кармана плаща сложенный вдвое лист. — Командировочное у меня. Группа едет двадцать восьмого октября. В понедельник зайдёшь, заберёшь.

— Хорошо.

— До завтра, Ефремов.

Кошкин повернул к выходу: у него своя комната в семейном секторе, в другом корпусе.

Аркадий поднялся к себе. На втором этаже в коридоре кто-то жарил картошку, пахло маслом. У своей двери он на секунду задержался с ключом в замке. На этой неделе позвонит. Обязательно. Считал он теперь не до пуска, а до двадцать восьмого октября — оставалось восемь дней.

Открыл дверь, вошёл. То, что он начал сказать Свете и не сказал, осталось при нём — целым, неназванным, до следующего звонка.