Будильник на тумбочке он услышал ещё до звонка, как будто проснулся сам, чуть раньше. Семь часов. За окном — серое утро без дождя. Пашка на соседней кровати буркнул что-то, перевернулся, накрылся одеялом до уха.
Аркадий встал, умылся в конце коридора, побрился. Вернулся, надел тот же серый костюм, что вчера на планёрке, — другого «парадного» у него не было. Завязал галстук, перекинул через плечо плащ. Пашка наконец сел, потёр глаза.
— Аркаш. Который час?
— Полвосьмого. Иди умывайся, Паш.
На улице было градусов пять, тонкий ветер, Аркадий застегнул плащ. На воротничке оставалась все та же тонкая полоска серой пыли с полигона: он замечал её третий день и третий день обещал себе вечером почистить щёткой. Сейчас тоже подумал «вечером» и пошёл дальше. Пашка нагнал у поворота, дожёвывая бутерброд на горбушке хлеба.
Проходная щёлкнула турникетом без церемоний. В коридоре второго этажа западного крыла было людно. Им навстречу шла Александра Васильевна с папкой подмышкой. Прошла, кивнула Аркадию коротко, без остановки. Аркадий ответил тем же. Пашка краем глаза, негромко:
— Аркаша, ты теперь у нас популярный, весь отдел гудит о тебе.
Аркадий повёл плечом и не ответил.
В общем зале отдела СУ уже сидела половина людей. Папиросный дым у потолка привычно стелился тонким сизым слоем. У дальней стены щёлкнули логарифмической линейкой, негромко переговаривались. На своём столе Аркадий нашёл стопку из двух папок, оставленных вчера вечером, а поверх — раскрытый журнал испытаний Р-7. На полях его собственные пометки от августа, аккуратные. Узнал их как свои. В третьем месяце пометки уже были свои.
Без четверти девять Кошкин оказался у его стола. Аркадий сначала увидел тонкую папку в руке, потом знакомые металлические оправы, аккуратный пробор.
— Ефремов и Ивановы. Сюда подойдите.
Ни приветствия, ни лишней вводной. Аркадий отложил карандаш, поднялся. Пашка вышел из-за соседнего стола, Витя Иванов подошёл от дальнего конца зала, задержавшись на секунду у прохода между стульями.
Кошкин вынул из папки одну страницу машинописи. На полях — две-три карандашные пометки.
— Прочитайте. Десять минут. Потом ко мне за вопросами.
Отошёл к своему столу. Трое склонились над листом.
Это было техническое задание на второе изделие, написанное вчера в ГСКБ и переданное Чертоку утром, а от Чертока — Кошкину. На полях узкие карандашные пометки рукой Чертока. Аркадий прочитал быстро. Полезная нагрузка: герметичный контейнер для биологического объекта диаметром около шестидесяти четырёх сантиметров, телеметрия физиологии, регенерация воздуха на семь суток по проекту. Стабилизация упрощённая, по тангажу, без ориентации по солнцу. Срок: пуск к седьмому ноября, готовность к погрузке к двадцать шестому октября.
Цифры сходились. Пятьсот восемь килограмм масса спутника, около шести килограмм масса подопытного в комбинезоне, безвозвратная кабина. Эти цифры он помнил из совсем другого места и времени, но помнил точно. Сейчас нужно было найти им обоснование на бумаге, работа на ближайшие три недели.
Витя записывал ключевые цифры аккуратными столбиками. Пашка читал быстрее, с паузами. Аркадий писал иначе, не цифры, а связки. Срок три недели. Нет времени на сложную систему жизнеобеспечения: пойдут на регенерационных пластинах — надперекиси щелочных металлов, тех же, что у подводников; одни и те же пластины поглощают CO2 и воду, выделяют кислород. Терморегулирование, скорее всего, пассивное. Значит, режим определят теплоёмкость контейнера и теплопроводность оболочки. В этот блок через три недели попадёт всё остальное.
Витя поднял голову первым:
— Так, я понял в общих чертах.
Пашка хмыкнул:
— А я не очень понял про систему регенерации — это значит, кислород откуда?
— Из пластин, — Аркадий ответил, не отрываясь от листа. — Надперекиси щелочных металлов. Поглощают углекислоту и влагу, выделяют кислород. У подводников такие давно стоят, медики адаптируют. Это не наша задача.
Кошкин вернулся через десять минут. Спросил: ясна ли общая схема. Возражений не было. Кошкин выложил вторую страницу, рукописную, переписанные им пометки Чертока с полей задания. Несколько строк: «контур стабилизации — по тангажу, упрощённо, без ориентации», «расчёт устойчивости — Ефремов», «согласование с группой проектов — у Михаила Клавдиевича вторник, десять часов».
— К десяти у Михаила Клавдиевича, — сказал Кошкин. — Ефремов, идёшь. Иванов Виктор, ты тоже. Папки оставляем, идём с одним блокнотом.
Аркадий записал в углу листа: «10:00 — Тихонравов. Расчёт устойчивости тангаж, упр.». Свернул блокнот.
Пашка остался за своим столом. Поймал взгляд Аркадия через зал:
— К обеду вернешься?
— Должен, Паш.
* * *
В коридоре западного крыла Кошкин шёл впереди ровным шагом, Аркадий и Витя в полушаге за ним. До отдела Тихонравова было метров шестьдесят, через холл в восточное крыло.
— У Михаила Клавдиевича на оперативке, — бросил Кошкин, не оборачиваясь, — без подмигиваний, без хождений. Сидим, слушаем, говорим только когда спросят. Он не любит, когда вмешиваются раньше времени.
Аркадий и Витя пошли за ним молча.
В восточном крыле было заметно тише. На двери в конце коридора — латунная табличка: «Отдел проектов. Тихонравов М. К.». Кошкин постучал три раза.
— Да, заходите.
Голос изнутри был тише, чем у Чертока. Без церемоний.
В кабинете уже сидели шестеро. Комната была длинная, неширокая; у дальней стены, под окном, стоял начальственный стол с матовым стеклом поверх дерева. Но Тихонравов сидел не там. К приставному столу поставили ещё один, буквой Т, и он занял место в торце — не принимал доклад, а вёл разбор. У Чертока было иначе.
Аркадий успел отметить не всех сразу. Ближе к Тихонравову сидел высокий человек в тёмно-сером костюме, с военной выправкой и сединой у висков. Яздовский, полковник медслужбы, в штатском. Перед ним ровно, почти по линейке, лежала тонкая чёрная папка. С другой стороны копошились над ватманом двое проектантов; один уже тянул резинку с рулона. Ещё один, незнакомый Аркадию, устроился ближе к двери в чертёжный зал и что-то держал наготове в тетради.
Тихонравов поднял глаза:
— Кошкин. Заходите, садитесь.
Без отчества. Кошкин сел рядом с проектантами; Аркадий и Витя остались за ним, ближе к двери. На столе перед Тихонравовым лежали лист машинописи и раскрытая коленкоровая тетрадь. В руке — простой карандаш, остро заточенный.
— Давайте посмотрим, что у нас по второму изделию. Сергей Павлович вчера согласовал общий контур. Пуск — седьмого ноября. К погрузке нужно быть готовыми двадцать шестого октября. На проектную и конструкторскую часть у нас одиннадцать суток. Потом испытания и упаковка.
Он на миг замолчал, будто дал этой цифре лечь на стол вместе с остальными бумагами, и продолжил:
— Полезная нагрузка — биологический объект в герметичном контейнере. Параметры контейнера берём на себя, системы жизнеобеспечения — Институт. Носитель задельный, без существенных изменений. По вашей группе: стабилизация по тангажу, упрощённая. Без ориентации по солнцу.
Витя сразу начал писать. Кошкин не шевельнулся. Аркадий держал карандаш над блокнотом и ловил не только цифры, но и места, где потом придётся считать самому.
Тихонравов повернул голову влево:
— Боря, по контейнеру.
Боря-проектант расправил рулон. Бумага сначала попыталась свернуться обратно, он прижал край ладонью. На эскизе — цилиндр со скруглёнными торцами, длина около восьмидесяти сантиметров, диаметр около шестидесяти четырёх. Внутри ложемент для подопытного, ремни, маленькое окно, антенны телеметрии. Над рисунком — прикидка массы карандашом.
— Контейнер — пятьдесят килограмм с теплоизоляцией. Внутренний объём — около ста двадцати литров. Иллюминатор маленький, на одно сечение. Ремни — в четыре точки. Кормление и поение — автомат, на семь суток по проекту.
Тихонравов, казалось, почти не смотрел на ватман. Лишь раз опустил карандаш на поле раскрытой тетради и, пока Боря говорил, быстро набросал тот же контейнер — совсем схематично, в несколько линий. У одной стенки поставил стрелку и приписал: «термоизол. — впритык». Рядом — три вопросительных знака. Больше к рисунку не возвращался.
Аркадий заметил это и остался сидеть так же, будто ничего не произошло.
Тихонравов повернулся к Яздовскому:
— Владимир Иванович. По биологии.
Яздовский открыл папку без спешки, достал тонкую машинописную страницу и положил перед собой.
— Подопытный — собака. Самка, малого размера, до семи килограмм. Отбор завершим к двадцать пятому. Тренировка на центрифуге и в барокамере — параллельно конструкторской работе. По телеметрии: давление, пульс, дыхание, температура. Документ передадим Кошкину к среде.
На последних словах Яздовский чуть повернулся к Кошкину. Тот не записал, только едва подался к столу, словно отметил срок для себя. У Аркадия же осталось одно сухое слово: «подопытный».
Тихонравов дождался, пока Яздовский уберёт лист в папку.
— Владимир Иванович, ещё одно. Группе систем управления надо понимать, на какой интервал считать.
И уже к Кошкину:
— По теплу идём без активного контура. За тридцать дней его не сделать. Теплоизоляция, теплоёмкость контейнера, вентилятор обдува. В штатном режиме держим пятнадцать — двадцать пять градусов. Хуже всего светлая часть витка и патроны поглотителя. По верхней границе запас небольшой.
Он провёл пальцем по краю раскрытой тетради, будто оставил себе метку.
— Но пока укладываемся. Жизнеобеспечение считаем на семь суток, как в задании.
Пауза вышла короткой и рабочей.
— На седьмые сутки медицинская программа Института заканчивается. Для вас это граница рабочего интервала: физиология снимается, дальше — аппаратура и фотометры. Возврата у контейнера нет, это вы знаете.
Яздовский опустил голову один раз, не глядя на Тихонравова, в подтверждение. Боря-проектант тоже. Кошкин записал в свой блокнот короткую строчку. Вопроса не задал: на оперативке Михаила Клавдиевича уточнения по теплу решались потом, по телефону или у него же в кабинете один на один. Лишних минут не тратили.
Аркадий записал в свой: «Терморег. — пассивн. Коридор 15 — 25°. ЖО — 7 сут. После — только аппаратура». Поставил точку, выровнял строку под предыдущей. В голове на полсекунды, без слов, без эмоции — короткое, в кавычках, как имя в записной книжке: «Лайка». Дальше мысль пошла в потоке без особого выделения. Так её зовут. Полетит третьего ноября. Не семь суток. Пять-семь часов. Перегрев, потому что центральный блок не отделится и сорвёт часть теплоизоляции, и узкая верхняя граница, о которой Тихонравов только что аккуратно сказал «запас небольшой, но укладываемся», уедет вверх за сорок градусов на четвёртом витке. И никто в этой комнате об этом не узнает — ни сейчас, ни через год, ни через десять. Официально будет: батареи, кислород, плановое усыпление. Правду напечатают в Хьюстоне в две тысячи втором.
Аркадий не двигался. Карандаш лежал в руке ровно, только большой палец сдвинулся по дереву к самому грифелю. В блокноте стояло: «ЖО — 7 сут.». В комнате этой строке верили все, кроме него.
Тихонравов уже перешёл к следующему:
— Кошкин. По вашей группе две вещи.
Он перечислил без взгляда в лист:
— Устойчивость носителя с новой полезной нагрузкой. Не ПС-1: масса другая, центровка уйдёт. И второе — упрощённый контур стабилизации тангажа на выведении. Записку на согласование — к понедельнику, двадцать первому.
— Принято, — сказал Кошкин. — Устойчивость — Ефремову. Контур возьмём с Витей.
— Так.
Тихонравов перевёл внимание на Аркадия. Взгляд зацепил не лицо, а строчку в блокноте.
— Ефремов, черновой расчёт дайте к субботе. В понедельник нужна уже записка с обоснованием. Упрётесь — идите ко мне, не тяните через всю цепочку. Времени мало.
И уже будто в сторону Кошкина, но услышал Аркадий:
— Пишете вы, говорят, внятно. Сейчас пригодится.
— Хорошо, Михаил Клавдиевич.
— Тогда дальше.
Смежников прошли быстро. По Бармину — стартовая площадка остаётся прежней, без переделок. По Глушко — двигатели не трогают. По Кузнецову — гироскопы в упрощённом комплекте. Аркадий сперва слушал, потом всё чаще уходил глазами в блокнот: смещение центра масс, момент инерции, устойчивость после отсечки центрального блока. Последний пункт он обвёл не сразу, а уже второй раз, когда мысль к нему вернулась.
К одиннадцати тридцати оперативка закончилась. Тихонравов закрыл тетрадь и убрал карандаш в карман пиджака.
— Всё, товарищи. По вопросам — у Кошкина или у меня. До пятницы.
Группа поднялась. Кошкин задержался у двери, что-то уточняя у Тихонравова. Витя вышел первым. Аркадий уже почти прошёл мимо открытой двери в чертёжный зал, но всё-таки притормозил.
Внутри тянулись наклонные доски столов, гибкие лампы, ватман, кальки. За ближним столом чертёжник склонился над расчётом и не поднял головы. На стене за ним висела большая карта мира. Карандашом были проложены орбиты, кое-где цифры сбивались в тесные кучки у полей. Трассу первого спутника обвели жирнее остальных. Рядом шёл другой пунктир — пока не полёт, только чужая работа на ватмане.
Кошкин нагнал его уже в коридоре. До западного крыла они дошли молча.
* * *
К двенадцати дня вторника Аркадий снова сидел за своим столом. Перед ним расползались журналы по аэродинамической устойчивости Р-7, августовские расчёты центровки, свежие прикидки по массе новой полезной нагрузки. Фраза Тихонравова про «медицинскую программу Института» не ушла; просто рядом с ней уже лежали цифры, и они пока требовали больше места.
Пашка возился со своим контуром, Витя время от времени протягивал к нему лист через стол. К вечеру среды у Аркадия был первый расчёт. Не готовый — первый. Центр масс, момент инерции, участок выведения. После отсечки центрального блока всё начинало ехать чуть сильнее, чем следовало.
Аркадий проверил арифметику, вытер ластиком одну строку, почти сразу вернул ту же цифру и уже тогда разозлился не на расчёт, а на себя. В полях написал: «завтра пересчитать с данными Кошкина».
В четверг Кошкин принёс уточнения. Лист перестал спорить с ним в одном месте и тут же потребовал другого: теперь нужно было объяснить, почему полученному результату можно доверять. Сравнение с ПС-1, оговорки по массе, ещё одна страница текста поверх расчёта.
Тихонравов ждал окончательный результат к понедельнику. Аркадий решил не ждать понедельника. В пятницу утром — на стол. Если вернут, хотя бы останутся суббота и воскресенье.
В столовой он один раз обедал с Витей, один — с Пашкой. Говорили о расчётах, о смещении центра масс, о том, что без уточнённой массы контейнера лист снова придётся править. Ни «биологический объект», ни «подопытный» за столом не прозвучали. Никто не обходил тему специально. Она просто не дошла до ложек и хлеба.
Вечером четверга он вернулся в общежитие к девяти, сел за стол при зелёной лампе. Пашка читал у себя на кровати «Юность» с новым рассказом. К десяти Пашка заварил чай в общем чайнике и принёс стакан Аркадию.
— Аркаш, ты пиши. Я мешать не буду.
— Спасибо, я постараюсь тоже не шуметь.
Пашка вернулся к журналу. К одиннадцати лёг. К часу спал.
К двум часам ночи в пятницу записка была готова. Полторы страницы аккуратного черновика — утром перепечатать в общем зале, — плюс лист с расчётом. Подпись пойдёт утром, к восьми тридцати — на стол Кошкину, к десяти Кошкин отнесёт Тихонравову. Аркадий поставил точку. Отложил карандаш. Поднял голову от стола.
В комнате было тихо. Пашка спал на соседней кровати, на боку, лицом к стене, дышал ровно. На тумбочке стоял стакан с остывшим чаем — Пашка приносил второй часов в одиннадцать; Аркадий выпил половину. За окном — глухая ночь, ничего не видно, только в углу стекла, поверх темноты, своё отражение под зелёным абажуром. Молодое лицо Аркадия Ефремова. Худое, ровные брови, серьёзный рот, чуть уставшее. Уже привычное.
И в эту секунду — без перехода, как мысль из соседней комнаты — пришло узнавание. За эти три дня он ни разу не удержал мысль на собаке. Она всё время возвращалась в другом виде: температурный коридор, участок после отсечки, центр масс, момент инерции, коэффициенты. Живое внутри задачи как будто само вырезали и положили в сторону.
Только сейчас это стало видно целиком. Не ударило, не прошило — просто встало перед глазами, и оттого стало хуже. Ни страха, ни вины пока не поднялось. Аркадий задержался взглядом на отражении в стекле, на стакане остывшего чая, на спящем Пашке. Потушил лампу, разделся, лёг.
* * *
Утром в пятницу записку перепечатали в общем зале. К восьми тридцати она лежала на столе у Кошкина, к десяти ушла наверх. К пяти вечера Кошкин сказал коротко, у проходной: «До понедельника, Ефремов. В понедельник в восемь тридцать — у меня. Дальше работаем». В субботу после работы Аркадий сел в электричку.
Доехал до Москвы, метро от Ярославского до Таганской, трамвай, и вот он стоял в подъезде серого двора-колодца на Таганке. После дождя асфальт был мокрый, во дворе на верёвках кто-то не успел снять простыни. Поднялся на третий этаж, прошёл узкий коридор коммуналки со сваленными у дверей вещами: велосипед у одной двери, ящик из-под молочных бутылок у другой. Пахло варёной капустой, жареным луком и поверх, остро, чьим-то нашатырём.
Постучал в четвёртую справа. Открыла Анна Петровна, в фартуке, с мокрыми руками: мыла посуду.
— Аркаш? — коротко удивилась она. — Светочка! К тебе.
Из дальней комнаты — шаги. Светлана появилась в коридоре в серой шерстяной кофте, юбке, домашних тапочках. Волосы были забраны в косу, как и тогда, в первый раз. Лицо мгновенно посветлело.
— Аркаш.
Подошла, поцеловала в щёку, не разжимая рук. Стояли так несколько секунд. Аркадий чувствовал тепло её щеки на своей.
— Я думала, ты только в среду.
— Тут… — он начал и остановился. Не «много работы навалили», как в телефоне на прошлой неделе. Просто я смог приехать.
Она задержала на нём взгляд на секунду — заметила, что под глазами у него полоска, что три ночи он спал по пять часов, это было видно. Но не сказала ничего. Взяла за руку, потянула в комнату.
— Садись. Мама ставит чайник.
В её комнате было два окна во двор, узкая железная кровать, шкаф у стены, письменный стол у окна. На столе — две тонкие папки с лабораторными ведомостями: она иногда забирала их домой, чтобы переписать набело. Над кроватью в простой деревянной рамке — фотография отца Светланы в военной форме. Погиб в сорок четвёртом под Витебском. Аркадий помнил это с июля.
Анна Петровна занесла чайник и блюдо с печеньем: плоские кружки, домашние, она пекла сама в субботнее утро по привычке с довоенных лет. Поставила на низкий столик у окна.
— Аркаш, тебе с лимоном?
— С лимоном.
Анна Петровна вышла, прикрыла за собой дверь. Светлана села в кресло напротив, через столик. За окном был серый двор, где-то за стенкой на кухне негромко звякала посуда.
Сначала говорили о маленьком. О том, как в институте на этой неделе у одной девочки в их лаборатории спутались номера пробирок при переписи журнала — пришлось переделывать целый день, начальница вернула ведомость из-за неаккуратной даты. О том, что мама болела на прошлой неделе, простыла, но уже встаёт. О том, что Коля принёс из школы вторую тройку по русскому за месяц, и теперь по вечерам мама садится с ним за стол. У бабушки в Туле, сказала Светлана, в этом году яблок было много, Коля до сих пор вспоминает.
Светлана отпила чай, поставила чашку. Подняла глаза к Аркадию.
— Аркаш. Я заходила в ЗАГС.
— Заходила?
— На двадцать восьмое ноября, как мы и говорили. Четверг, двенадцать тридцать. У них в этот день есть окошко, нас обещали поставить.
Цифра «двадцать восьмое ноября» легла на него двойным светом: как дата его свадьбы через шесть недель и как день, лежащий по ту сторону того, что он теперь слишком ясно видел впереди. Тенью прошла и сразу опустилась. Он не задержался на ней.
— Это правильно?
— По срокам да. Я взяла четверг, у нас в лаборатории короткий день, не отгул, не ругаются. — Светлана улыбнулась. — Аркаш, нам нужно решить про твоих. Приедут или нет.
— Должны. Мама точно. Папа — если у него с работы получится и проблем с ногой не случится.
— А Ляля?
— Ляля приедет. Она брата не пропустит.
— Хорошо.
Светлана взяла с края стола чистый листок, записала аккуратно, в столбик: «Ляля да, родители — мама точно, отец — уточнить». Положила карандаш. Снова подняла глаза.
— Ты пишешь домой?
— Не успел на этой неделе. Напишу в воскресенье.
Она отпила ещё чая, помолчала. Потом, не глядя на него, как бы между прочим:
— Аркаш. Ты теперь иначе говоришь про работу.
— Иначе?
— Раньше ты — жаловался. Не жаловался даже — рассказывал, что трудно. Что устаёшь. Что Семихатов гоняет расчётами без продыха. А сейчас — будто решаешь. Не рассказываешь, что тяжело, — рассказываешь, что делаешь.
Аркадий уже набрал воздух для ответа, но задержался. Светлана не упрекала. Просто положила это между ними на стол, рядом с чашками.
— Это разве плохо, Свет?
— Это хорошо, — Светлана улыбнулась. — Просто я заметила.
Он опустил взгляд на сцепленные пальцы.
— Я устаю очень сильно, Свет.
— Я вижу это прекрасно, Аркаш.
Кресло тихо скрипнуло, когда Светлана села рядом, на подлокотник. Прислонилась плечом. Сквозь рукав пиджака Аркадий почувствовал шерсть её кофты и не сразу понял, что перестал держать руки так напряжённо.
За стенкой на кухне Анна Петровна переставляла посуду, стекло отзывалось коротко и негромко. У соседей ребёнок тянул нараспев таблицу умножения: «семью семь — сорок девять, семью восемь — пятьдесят шесть».
К позднему вечеру Аркадий начал собираться. Светлана взяла его за рукав:
— Останься до завтра. Тебе же завтра не на работу.
Он секунду подумал.
— Хорошо, Свет, останусь до завтра.
Она улыбнулась, пошла на кухню сказать маме.
Воскресенье прошло тихо: поздний завтрак с Анной Петровной, разговор о свадебном столе, прогулка со Светой до набережной Москвы-реки, серый свет на воде. К шести вечера Аркадий был на Ярославском вокзале. Светлана провожала до подъезда. На улице было уже почти темно.
— До среды, Аркаш. Постарайся отдохнуть.
— Постараюсь. Свет — спасибо тебе.
— За что?
— За то, какая ты у меня.
Она улыбнулась, на миг задержалась перед ним, потом развернулась и пошла обратно в подъезд. Аркадий мгновение смотрел ей вслед и пошёл к трамваю.
* * *
В вагоне поезда было прохладно — батареи только начали топить, и в воскресный вечер слабо. Аркадий сидел у окна, слева, на жёсткой деревянной скамье. Локоть на оконной раме, плащ застёгнут. Поезд шёл ровно, стук колёс был устойчивый, не быстрый. За окном — темнеющие поля Подмосковья, перелески, изредка огоньки деревень или платформ.
В вагоне было пять или шесть пассажиров. У дверей сидела пожилая пара с тяжёлой сумкой, в середине вагона курсант в шинели читал, у дальнего окна женщина держала спящего ребёнка на плече.
Стекло рядом с Аркадием было холодным. Снизу тянулся лёгкий конденсат, выше отражался вагон: жёлтые лампы под потолком, тёмные силуэты, его собственное лицо. Он посмотрел на него мельком и отвёл глаза. Поначалу он ловил в таком отражении чужие черты и примерял их к себе; теперь примерять было нечего — лицо просто было его, без его на то согласия. Почти своё.
В соседнем стекле кто-то пошевелился, тень скользнула и пропала. И тут всплыло: двадцать пять дней.
От тринадцатого октября до седьмого ноября. Он пересчитал ещё раз, хотя считать было нечего. Двадцать пять. Не имя, не решение, не вопрос. Срок, который уже пошёл.
Аркадий отвернулся от окна, положил голову на спинку скамьи и закрыл глаза. Поезд шёл через перегон без станции, лампы под потолком слегка покачивались. Перед маленькой платформой состав замедлился; за стеклом прошли тусклые жёлтые огни. Никто не вышел, никто не сел. Потом вагоны снова потянуло вперёд.
До Подлипок оставалось минут двадцать. Аркадий глаз не открыл.