Прошли недели. Может, месяцы. Время в лагере Седогривых течет по-другому, измеряясь не сменами дежурств у дворцовых ворот, а ритмом орочьих барабанов и тренировок.

Меня тренироваться не брали. Одну из орчих-воительниц заставили научить меня обороняться, но замахиваться и бить в ответ не разрешили, хотя я и требовала. Вместе с чувствами Ошнар поделился со мной и физической силой.

Ошнар собирал армию. Орки из разрозненных кланов стекались под его знамёна, едва заслышав о вожде, что бросил вызов самому людскому королю и выжил. Его слава росла, и вместе с ней росла его жажда мести. Не просто убийства Виктора. Он хотел сжечь дотла столицу. Вырезать армию. Отомстить за все унижения его народа. Ему было мало проклятья, и это сводило меня с ума.

Однажды вечером, когда он размечал на кожаной карте последние атаки на подступах к городу, я не выдержала.

— Ты окружил их, а что дальше? — спрашиваю, подходя к его столу.

— Дальше? — он даже не поднимает глаз. — Штурм. Мы ворвемся в город и найдем Виктора.

— А люди? Горожане? Те, кто не носит доспехи? Женщины, дети, больные чумой? — голос мой дрожит ни то от злости, ни то от страха. — Ошнар!

Он, наконец, посмотрел на меня. Его взгляд холоден и сосредоточен. Мне не понравится то, что он скажет.

— Люди? Те, кто требовал твоей смерти? Те, кто предал тебя? Какая тебе разница? Ты теперь здесь, при мне, люди тебе не важны.

— Не важны?! Мне?! Я их принцесса! И это не люди предали меня! Это лорд Виктор! Они… они просто боятся! Они не виноваты! — я ударяю ладонью по столу.

Ещё вместе с силой и чувствами орка мне передался его пылкий нрав. Его же моё спокойствие и трезвый почему-то миновали.

Он выпрямляется во весь свой исполинский рост.

— Люди и лордишка это одно целое! Ты не можешь вырезать сердце из тела, не порезав кожу. Чтобы добраться до Виктора, придётся пройти через его стражу! Через его солдат! Твоих солдат.

— Но не через женщин и детей! — срываюсь я. — Ты же обещал! Ты обещал мне его смерть, а не резню!

— Я обещал тебе месть! — его рык сотрясает палатку. — А месть это кровь! Реки крови! Или ты думаешь, он упадет замертво от твоего гневного взгляда?

Отчаяние поднимается комом из сердца к горлу.

— Если для этого нужно убить всех…тогда я не хочу твоей мести! Мне плевать на наш ритуал! Мне плевать на эту связь! Я сама найду способ убить его, не трогая никого! А если ты тронешь невинных… — я задыхаюсь. Слёзы катятся по щекам, заливаясь в рот. — Я убью тебя сама! Я найду способ! И будь что будет!

Он замирает. Чувствует, что не вру, не обманываю.

Ошнар перекашивается от ярости. Даже серьги в его покрасневших ушах подскакивают. Орк хватает меня за плечи, притягивает к себе так, что наши тела соприкасаются.

— Ты глупая упрямая девчонка! — он выкрикивает слова, и каждое плетью ударяет по ушам. — Ты ничего не понимаешь в войне! Ты думаешь, они будут смотреть, как я убиваю их командира, и просто разойдутся? Нет! Они будут сражаться! Их придется убивать! Зачем я тебе что-то объясняю? Ты останешься тут.

— Значит, найди другой способ! — не выдерживав эмоций, я рыдаю. — Проберись тайно! Используй меня! Я могу помочь! Возьми меня с собой!

— Нет! — его рев показывает окончательность и неоспоримость решения. Ошнар отталкивает меня от себя. — Ты останешься здесь. Ты будешь жить здесь. Ради ребёнка, который, может, уже растёт в твоём животе. Ради нашей связи. Я не позволю тебе рисковать собой из-за глупых людских привязанностей. Они тебе мешают.

— Я не хочу... становиться бесчувственной, как ты, — захлебываюсь обидой, слезами и болью, но Ошнар уже не слушает меня.

Поворачивается спиной и выходит к своим вооруженным дикарям.

— Идиоты, собрались! Оружие из жоп достали! Мы прёмся к стенам города!

— Мясо!

— Кровь!

— Кишки!

— Смерть людям!

О нет... что я допустила...

— Граха! — взывает Ошнар. — Присмотри за ней. Не выпускай из палатки. Чтобы к моему возвращению с нее не упал ни один волос.

В мою палатку входит старая орчиха-шаманка. Я же остаюсь стоять вся в слезах, в ярости, в отчаянии.

— Мне нужно... нужно поговорить с Ошнаром.

Граха молча усаживается у входа и смотрит сквозь меня. Её молочные глаза кажутся полностью слепыми.

Лагерь за её спиной шумит пуще прежнего, звучат голоса, лязг оружия и привычная оркам суета, да неразбериха.

Они уходят без меня, чтобы убивать мой народ.

Нет. Нет, нет, нет!

Я не могу позволить этому случиться. Даже если мне придется… придётся пойти на что-то ужасное. Отец говорил, что народ — это я, и за него я обязана отдать жизнь.

Шаманка неподвижна, как идол.

— Граха…— начинаю я, собирая остатки стали в голос. — Я выхожу.

Орчиха медленно качает головой, так и не взглянув на меня.

— Ошнар сказал. Не выходить.

Здоровая, хоть и старая орчиха преграждает единственный проход.

— Мне нужно.

— Не выходить.

Гадина!

И что, она думает, что я послушаю приказа того, кто уже скачет убивать мою родню?

А Ошнар готов на всё, я чувствую вспыхнувшие зачатки ненависти к людям, которые столько лет копились в нём. Он не пощадит никого.

Голова кружится, сдавленная потоками мыслей.

Победителем в драке я не выйду, да и почитающие шаманку орки тут же явятся к Грахе. И щадить не станут уже меня.

— Но я сейчас… меня сейчас вырвет прямо здесь, — я прикладываю руку ко рту, делая вид, что меня тошнит. — Тут пахнет помоями. Мне нужно на воздух!

Редкие седые брови шевелятся. Осмысливает?

Давай же!

Гортанный кашель вырывается из моей груди. Он же сподвигает орчиху принять решение.

— Быстро,— бурчит она. — И недалеко.

Я выскакиваю из палатки, делая вид, что меня вот-вот вывернет и прячусь от металлических сапог орков в кустах.

Сердце колотится, маршируя в висках.

— Шш, — прикусываю губу, чтобы никто не услышал болезненный стон.

Куст оказался не только лысым, но и колючим! Ветки царапают ноги, режут кожу на щеках, но хотя бы не лезут в глаза.

Терпимо, но долго я отсиживаться не собираюсь.

Когда мимо куста со скрипом и орочьими криками проползает повозка с вооружением, я не выдумываю ничего мудрее, чем запрыгнуть в неё и прикрыть голову выданным в лагере плащом.

Руки трясутся.

Что мне сказать, если заметят? Накричать и заткнуть? Потребовать отвезти меня домой? Сыграть на близости с Ошнаром и кровной связи?

Со спутанными мыслями, я даже не сразу замечаю, как повозка останавливается, а перекличка орков прекращается. Чудовища затихают на мгновение.

Увидели? Поняли, что я здесь?!

Но никто не срывает с лица маску, никто не оскорбляет меня и не смеётся.

Так почему они застыли?

Стоит дрожащими пальцами отогнуть кусок ткани, как сердце замирает.

Городские стены возникли из предрассветного тумана мрачным и неприступным силуэтом. Ворота заперты, на стенах удвоенная стража, будто бы готовая к орочьему нападению.

Лорд Виктор говорил, что у нас совсем не осталось бойцов, но почему я вижу столько стражи? Да ещё и после нескольких битв у лагеря Ошнара? Откуда взялись люди? Или он заставляет больных нести службу?

— Орудие... — раздаётся низкий голос за пределами повозки.

Нет. Они же сейчас обнаружат меня! Нужно выбираться быстрее и пробраться в город... на площадь! Я обязана объявить своим людям, что принцесса вернулась и готова положить конец своеволию Виктора!

Но ноги будто окаменели. Мне страшно. Слишком страшно выскакивать и бежать к воротам. Меня же... убьют?

— Это шо за мешок с дерьмом? — хриплый шепот над головой заставляет задрожать сильнее.

Мгновение, и моё скрюченное меж оружиями тело уже освещает дневное солнце.

— Баба? Ты шо тут потеряла?

— Я... — слова забываются.

Серая морда орка кривится от удивления, затем от злости, а сейчас становится красной и яростной.

— Украсть хочешь?! Воровать наше?!

— Эй, идиот, разорался чего? Палку смерти готовь, пока людишки не прочухали!

— Да тут баба!

— Баба?

Тяжесть из ног испаряется. Они становятся невесомыми, как перо гиппогрифа, и так же легко оказываются на твёрдой земле в один прыжок.

— Куда, баба?

Но не тут-то было.

— Пусти! — из уст вылетает жалкий писк. Руку прожигает болью. — Не трогай меня!

— Людишка. Разведчица!

— Эй, идиот, это же баба Ошнара!

— А?

— Веди её к вождю, дуболом дерьмоухий! Ошнар бабу потерял!

Тварь перехватывает за руку сильнее, будто бы у меня был хотя бы один призрачный шанс на побег. Как же больно!

— Да отпусти же ты меня!

— Молчи, баба!

Серомордый озирается и вдруг ухмыляется, отведя меня от повозки и собравшихся вокруг неё орочьих бойцов. Он тащит к лесу, а не в переднюю часть войска.

Знакомые с детства деревья сегодня кажутся тусклыми и больными, как и всё королевство.

— Куда ты меня тащишь? — не прекращаю попытки вырваться. — Ошнара там нет!

Тупой орк, его даже укусить не удаётся! А на паху у него железный пояс!

— Баба, — повторяет глупое создание. — Красивая баба. Заткнись, красивая баба.

Чего?

Я поднимаю голову, затем оборачиваюсь, замечая войско орков, находящееся в отдалении от нас.

Почему серомордый привёл меня сюда?!

— Баба. Трахнуть бабу у берёзы или сосны? — бормочет себе под нос ужасающие вещи незнакомое мне чудовище.

— Нет! Не надо!

— Хватит дрыгаться, баба. А то будет бо-бо.

От гнусного смеха у меня темнеет в глазах.

— Нет!

Губу прожигает болью. Удар приходится на щёку.

— Заткнись и соси.

Под коленями ощущаются острые ветви. Орк швырнул меня на землю и дёрнул волосы так, что те едва не вырвались с корнем.

— Ты... Ошнар ваш союзник. Я его баба, — губы едва двигаются. От боли плывёт рассудок.

— Срал я на Ошнара. Соси. Баба должна сосать.

Железная юбка припадает к моим коленям. Орк толкает мой затылок к своему паху.