Под моей ладонью воротник ещё тёплый.

Приёмщица оборачивается на шелест ткани. Тесса роняет связку бельевых меток и, собирая их, перекрывает женщине проход. Я сворачиваю рубашку Рена внутрь корзины, прикрываю простынёй и только тогда заставляю пальцы разжаться.

— Эти метки с лечебной партии? — Тесса держит приёмщицу вопросом, пока я поднимаюсь. — Вчера на накладной стоял другой знак.

Женщина выдёргивает у неё бирку и начинает объяснять разницу между утренней и ночной обработкой. За спиной звякает цепь подъёмника, под корзиной закрываются створки. Рена раздели внизу несколько минут назад, а теперь подъёмник уже отправляют обратно. Нижний уровень не пуст и не запечатан.

Мы выходим с пустыми руками. Рубашка осталась под простынями, и меня грызёт ощущение, будто я снова позволила брату исчезнуть за чужой дверью.

Тесса дожидается, пока мы пройдём служебную галерею, и только там останавливает меня.

— Вниз сейчас нельзя. — Она говорит тихо, но не просит. — Командор забрал ключи, у шахты две работницы, через десять минут придёт смена.

Я сжимаю пустые пальцы, всё ещё помня тепло ткани.

— Рубашка была тёплой.

Тесса видела мои стежки на манжете, поэтому вместо утешения разворачивает накладную. На обороте стоят времена выдачи белья.

— Тогда перестанем тратить время на закрытую дверь. Узнаем, когда её открывают сами.

Мы возвращаемся к прачечной порознь. Тесса садится в коридоре с учебником, будто ждёт хозяйственное дежурство, а я устраиваюсь в комнате для починки мешков. Через прореху в занавеси виден подъёмник и решётка перед шахтой.

До полудня корзины поднимают трижды. Приёмщица вставляет в щель плоскую металлическую метку и тянет рычаг под столом; свою метку носит на шнурке под воротником. Стражник появляется только при подъёме людей и открывает решётку ладонью через белый круг на стене.

Тесса записывает интервалы между обходами. Пока рядом работают прачки, она листает учебник, а я штопаю один мешок, каждый раз распуская последний шов. После ночной обработки шахта остаётся без лекарей двадцать две минуты; стражник уходит принимать смену.

— Метку можно сделать, — шепчу я, когда в комнате наконец никого не остаётся. — Там обычная медь, сверху белая эмаль. Размер я запомнила.

Тесса смотрит на аккуратный квадрат, который я вырезаю из старой пряжки.

— А круг на стене? Ладонь стражника мы не подделаем.

Я ещё раз смотрю на стол и на щель, в которую исчез край последней простыни.

— Решётка закрывается после подъёма. Бельевой люк под столом остаётся без контура. Через него проходит корзина.

Тесса перестаёт писать. Отверстие узкое, ниже движется платформа. Она ищет другой путь в расписании и не находит.

— Ты спустишься в корзине, — произносит она наконец. — Я останусь у рычага и подниму тебя до возвращения стражи.

Тесса сминает край накладной и разглаживает его ногтем. Если механизм застрянет, она останется наверху одна.

— Сначала проверим ход без человека, — решаю я. — И найдём стопор. Ты не будешь держать рычаг всё время руками.

К вечернему колоколу у нас есть медная метка, клин для рычага и шнур с узлами по длине шахты. Спускаться сразу нельзя: после отбоя меня ждёт Кайден, так и не сообщивший, что нашёл в Б-7.

В тренировочном зале горят все лампы. Кайден стоит у окна; с края плаща на камни ещё капает вода нижних галерей. На столе лежит моя тонкая ведомость, но рядом нет ни найденных людей, ни приказов об арестах.

— Б-7 оказался пуст, — говорит он прежде, чем я спрашиваю. — Помещение вымыли недавно. Остался след от кресла и крепления в полу.

Я кладу на скамью рукоять. После тёплой рубашки его ответ звучит хуже признания во лжи.

— Значит, вы пришли поздно.

Кайден принимает удар молча. Раскрывает футляр с кристаллами и выбирает самый светлый.

— Поэтому сегодня вы научитесь удерживать клинок дольше минуты. Там, куда вы собираетесь полезть, одного вызова может не хватить.

Он знает. Не спрашивает про видение и не зовёт стражу. В его запрете впервые появляется трещина: Кайден пытается остановить меня и одновременно готовит к тому, что не сумеет.

Я удерживаю лезвие на длину локтя, прохожу между контурами и гашу его перед поворотами. На четвёртом круге серебряная грань цепляет защитную линию; холод бьёт в плечо, и я теряю шаг.

Кайден ловит меня за талию раньше падения. Второй рукой перехватывает запястье с клинком, разворачивая лезвие от себя. Мы замираем слишком близко: моя ладонь упирается ему в грудь, под тканью ощущается быстрый удар сердца. Кайден смотрит на мой рот, потом выше, будто даёт мне время отстраниться.

Я не отстраняюсь сразу. Хватка на талии ослабевает, но Кайден всё ещё удерживает меня. На несколько секунд хочется поверить, что человек, пришедший слишком поздно, всё же каждый раз шёл к Рену.

Кайден наклоняется. Между нами остаётся одно дыхание, и в этот момент рукоять обжигает ладонь. Серебряная нить вспыхивает, напоминая, ради чьей клятвы оружие выбрало меня.

— Рен вошёл туда сам? — спрашиваю я, не отводя глаз.

Кайден отступает первым и убирает руку с моей талии. Холод зала возвращается сразу весь.

— Да. — Он отвечает неохотно, уже зная, что одного слова не хватит. — Я хотел провести его как помощника архивариуса. Рен отказался. Сказал, что в закрытом корпусе доверяют только тем, кого считают пригодным для отбора.

Я ставлю клинок остриём вниз. Серебро дрожит возле пола, отражая белые линии контуров.

— И вы позволили ему стать одним из них.

Кайден подходит к столу, но не прячется за измерителями. Упирается ладонями в край, оставляя незастёгнутую перчатку на виду.

— Мы договорились об одном дне. Он должен был войти, найти списки и выйти с первой бельевой партией. Я держал людей у двух известных выходов. Рен обнаружил третий путь и решил проверить его до встречи со мной.

Я слышу знакомый уклон: вина снова незаметно сдвигается к Рену.

— Вы опять объясняете, почему он нарушил ваш план.

Мои слова заставляют Кайдена выпрямиться. Он не защищается сразу; смотрит на тонкую ведомость, которую мы принесли из прачечной.

— Потому что иначе придётся сказать, что я согласился. Мне нужны были доказательства. Рен хотел вытащить тех, кого уже внесли в списки. Мы оба решили, что успеем.

Он не делает из Рена послушную жертву. Брат сам выбрал риск, полез глубже и всё равно ждал Кайдена. Приказом и предательством их историю уже не объяснить: двое упрямых людей переоценили себя.

Клинок гаснет. Я замечаю это только по исчезнувшему свету на сапогах.

— Когда вы поняли, что он не вышел?

Кайден берёт ведомость, разворачивает к отметке Б-7 и прижимает пальцем время утренней выдачи.

— Через девять минут после назначенной встречи. Я вошёл следом, но нижний уровень уже отсекли от моих контуров. С тех пор ищу другой вход.

Кайден всё-таки пришёл — через девять минут, поздно и по неверному пути, без права оправдываться этим перед нами.

Я забираю ведомость со стола. Он не удерживает бумагу.

— Сегодня не ходите вниз, — говорит Кайден, и теперь просьба даётся ему тяжелее приказа. — После проверки они сменят охрану.

Я складываю лист и убираю под куртку. После его признания лгать становится труднее, чем я ожидала.

— Я услышала.

Кайден смотрит долго. Возможно, понимает разницу между «услышала» и «останусь». Но дверь не запирает.

Через час мы с Тессой лежим на полу прачечной под сортировочным столом. Ночная смена уходит на ужин, решётка закрывается за последней санитаркой. Тесса вставляет нашу медную метку; механизм кашляет, но принимает её. Я забираюсь в корзину между влажными простынями, а она закрепляет клин под рычагом.

— Двадцать две минуты, — напоминает Тесса. На числе голос ломается; она сильнее вдавливает клин. — Если не вернёшься, на двадцать третьей я подниму корзину. С тобой или без тебя.

Я затягиваю шнур на поясе и закрываю крышку бельём.

— Если поднимешь пустую, отнеси записи Кайдену. Только ему в руки.

Платформа дёргается. Тесса успевает выругаться шёпотом, затем над головой сходятся створки. Корзина опускается в горячую темноту; по стенам стекает вода, пахнет лекарствами и металлом. Узлы шнура проходят сквозь пальцы один за другим.

На двенадцатом платформа останавливается. Я отодвигаю простыню и вижу коридор, которого нет на плане. Стены выкрашены белой известью, лампы горят без копоти, вдоль пола тянутся серебряные каналы.

За первой стеклянной дверью стоит лечебное кресло. В нём привязан Илай. Голова свесилась набок, рубашка распахнута, от груди к серебряным трубкам уходят тонкие нити. Под кожей почти не осталось привычного синего свечения источника.

Илай жив.