Тележка с формой Илая уходит в нижнюю прачечную, а меня возвращают в лечебницу. Я не спорю только потому, что после трёх шагов пол снова качается. На соседней койке уже нет ни смятой простыни, ни таблички с именем Илая; дежурная лекарка меняет воду в кувшине и старательно не смотрит в ту сторону.

— Он был здесь, — говорю я, когда лекарка подходит проверить пульс. Она берёт меня за запястье, но считает удары слишком быстро; пальцы у неё холодные, взгляд всё время соскальзывает к двери. — Вам нужно восстановиться после выброса, госпожа Эстен. Остальное решит командование.

Я поворачиваю кисть, мешая ей считать.

— Командование уже решило убрать его имя.

Лекарка пытается начать заново, сбивается и уходит к шкафу. Ответа я не добиваюсь, зато вижу, как дрожит ключ в замке. Илая увезли не обычным распоряжением. Кто-то напугал даже тех, кто привык видеть выгоревшие источники.

После отбоя за мной приходит адъютант Кайдена. Мы минуем кабинетный корпус и спускаемся в старый зал под западной башней. Здесь пахнет пылью, кожей и остывшим железом; на полу ещё заметны белые круги прежних защитных контуров.

Кайден ждёт у дальней стены. Без плаща и парадного мундира он кажется моложе. Лицо у него собранное, зато левая перчатка застёгнута криво, будто он натягивал её на ходу.

— Лекарь разрешил вам встать? — спрашивает Кайден, когда адъютант закрывает дверь снаружи.

Я снимаю с плеч больничную накидку и бросаю её на ближайшую скамью.

— Нет. Зато вы разрешили увезти Илая.

Рука Кайдена останавливается на футляре с измерительными кристаллами. Футляр остаётся закрытым; начать занятие, будто между нами нет Илая, уже не получится.

— Санитар шёл по настоящему распоряжению, — отвечает он наконец. — Задержи я его во дворе, человек, подписавший приказ, узнал бы о проверке раньше нас.

Кайден говорит о приказе, а я всё ещё вижу пустую койку.

— А сейчас Илай где?

Кайден смотрит на меня прямо.

— Не знаю.

Ответ не даёт мне за что уцепиться, поэтому я снимаю рукоять с пояса и кладу её на скамью между нами.

— Тогда учите быстрее. Утром я найду его сама.

Кайден берёт прозрачный кристалл и протягивает мне. Внутри дрожит тонкая синяя искра.

— Клинок вытянул из вас почти треть резерва. Ещё один такой вызов — и источник начнёт рваться по краям. Вы не почувствуете сразу. Сначала станет легче, потом перестанут слушаться руки.

Я вспоминаю, как не смогла удержать край простыни на койке Илая. До этой минуты убеждала себя, что виноват удар контура.

— Почему оружие берёт столько?

Кайден ставит рядом второй кристалл, уже тёмный.

— Потому что вы каждый раз зовёте его так, будто собираетесь умереть в ближайшие минуты. Клятвенное оружие принимает такие обещания буквально.

Мне хочется возразить, но перед глазами возникает пустая урна. В оружейном корпусе я действительно не оставила себе ничего после правды о Рене.

Кайден становится за моим правым плечом, не касаясь.

— Вызовите только ладонь клинка. Удержите мысль на следующем действии. Всю войну оставьте за пределами зала.

Я беру рукоять. Вместо урны представляю утреннюю ведомость лечебницы, где ещё можно найти след Илая. Серебряное лезвие вырастает на две ладони и сразу тянется дальше.

— Остановите, — говорит Кайден. Он не повышает голос, но подходит ближе, когда кристалл темнеет. — Не давите на рукоять. Вы не выжимаете воду из ткани.

Он говорит на языке, который я знаю. Я ослабляю пальцы, и клинок перестаёт расти. Холод остаётся, но больше не выедает пустоту под рёбрами.

— Теперь погасите, — требует Кайден, проверяя кристалл.

Я пробую ослабить хватку, но серебряная грань остаётся прежней.

— Как?

Кайден не отвечает готовой формулой. Накрывает мою руку своей и чуть разворачивает запястье, возвращая лезвие из боевого положения вниз.

— Закончите то маленькое обещание, ради которого вызвали его. Вы хотели найти запись об Илае. Представьте, что уже закрыли книгу и убрали её под одежду.

Я делаю, как он говорит. Лезвие укорачивается, но на последней пяди застревает. Кайден остаётся рядом; его дыхание касается волос у виска, от него пахнет холодным воздухом и гарью тренировочных светильников. Мысль об этом сбивает сильнее усталости.

— Не отвлекайтесь, — тихо говорит он.

Я пытаюсь снова поймать нужную мысль, но его ладонь всё ещё лежит поверх моей.

— Тогда отойдите. Вы стоите слишком близко.

Кайден отпускает мою кисть, но отступает лишь на полшага. Серебряная пядь гаснет сама. Он проверяет посветлевший кристалл, не поднимая глаз, и следующую команду произносит уже сухо:

— Ещё раз.

На четвёртом вызове я успеваю остановить клинок сама. На шестом ладони покрываются потом, хотя в зале холодно. Кайден прекращает занятие раньше, чем я признаюсь, что в ушах появился звон.

Он снимает измеритель с моей руки. Застёжка его перчатки цепляется за край кристалла и расходится.

Белёсые линии опоясывают запястье и уходят под рукав. Между ними — старые круглые отметины, точь-в-точь как те, что проступили на коже Илая перед падением.

Я удерживаю Кайдена за край перчатки, когда он пытается натянуть её обратно.

— Откуда это?

Он не вырывается. Смотрит на мои пальцы у своего запястья, и я отпускаю ткань, но вопрос уже не спрятать.

— Старая программа усиления, — отвечает Кайден после паузы. — Мне было семнадцать. Нас уверяли, что сильные источники делятся избытком со слабыми и все выигрывают.

Кайден опускается на край скамьи. Между нами лежит рукоять, и серебряная нить на ней едва светится.

— А вышло иначе, — говорю я, глядя на кольца вокруг его запястья.

Он проводит пальцем по крайней отметине, не пряча руку.

— Слабые отдавали больше, чем получали. Один кадет лишился магии. Другой умер через неделю после процедуры. Программу закрыли, нам велели молчать. Я согласился слишком легко, потому что мой источник после неё стал сильнее.

Кайден заканчивает и ждёт, не поднимая глаз. Привычного объяснения про ошибку расчётов он не добавляет.

— Рен нашёл такие же следы?

Кайден на миг прикрывает отметины перчаткой, но не застёгивает её.

— Сначала одинаковые записи о выгорании. Потом нить в форме одного из исчезнувших кадетов. Он пришёл ко мне, когда уже проверил половину лечебного крыла. Я велел ему собирать доказательства дальше и докладывать только мне.

Рен всегда выпрямлялся, когда ему доверяли настоящее дело, и начинал говорить быстрее обычного. Я почти вижу, как он принял поручение Кайдена и решил, что теперь за его спиной стоит человек сильнее всей академии.

— Он работал для вас.

Кайден поднимает взгляд.

— Да.

Я жду, но он больше ничего не добавляет. Тогда придвигаю рукоять к себе.

— Почему вы его не спасли?

До этого Кайден говорил трудно, но прямо. Теперь взгляд уходит к закрытой двери.

— Я не знал, куда его увели.

— Вы знали, что программа вернулась. Знали, что он нашёл нить. Видели его у сундука в ночь перед исчезновением. Я спрашиваю, почему вы оставили его одного до этого.

Снаружи ветер ударяет в ставню. Кайден встаёт, проверяет засов, хотя тот держится крепко. Ему нужно отвернуться от меня хотя бы на несколько секунд.

— Я думал, что успею получить имена, — произносит он, не оборачиваясь. — Без них совет закрыл бы дело к утру.

Он снова говорит о деле, которое хотел спасти. Я смотрю на незастёгнутую перчатку у его бедра.

— А Рена можно было потерять?

Кайден поворачивается резко. Злость вспыхивает и тут же оседает, оставляя его старше, чем несколько минут назад.

— Нет. И всё же я его потерял.

Он защёлкивает футляр и больше не смотрит на меня. Потом снова открывает его и выравнивает кристаллы, хотя они уже лежат ровно. Мой вопрос остаётся без продолжения.

Я беру рукоять, хотя он уже велел закончить. Клинок вспыхивает без приказа. Вместе с холодом в ладонь входит чужая торопливость: кто-то ждёт шагов за дверью и с каждой минутой верит всё меньше.

Под коленом — мокрый камень. В лицо тянет паром и щёлоком. Где-то над головой стучат деревянные вальки, а рядом Рен торопливо царапает что-то металлом по стене. Я не вижу его лица, только чувствую, как он прислушивается к шагам и всё ещё верит, что знакомый человек появится вовремя.

Голос брата пробивается сквозь грохот воды — хриплый, злой и очень живой:

— Если командор снова не придёт, ищи меня под прачечной.