Почти тридцать тысяч.

Число идёт за мной по лестнице из обсерватории, не уменьшаясь ни на одного человека. Счётные кольца Севры исчезают; перед глазами остаются мокрые крыши нижнего города, наша прачечная и переулок, где зимой старики ставят жаровни прямо у дверей. Под разломом щита они исчезнут первыми. Соглашение на столе совета всё ещё не подписано, но руки пахнут его сухой бумагой.

Кайден ждёт у серебряной черты. По тому, как он перестаёт опираться на стену, я понимаю: ответ уже прочитан у меня на лице. Он не спрашивает, соврала ли Севра. Просит только назвать время до главного удара.

— Три дня, если разрушение не ускорится. — Я не узнаю собственный голос. — Старые гнёзда сгорели. Отвод от первого курса даёт меньше десятой части. Белый зал, Рен и ваш источник закроют щит на одну зиму.

Кайден принимает каждое слово, не пытаясь отыскать удобную ошибку. Это злит сильнее, чем спор. Я прохожу мимо и только у следующего пролёта замечаю, что он идёт следом, прижимая ладонь к ране. Освободить его оказалось легче, чем смотреть, как человек с чужой силой снова готовится стать необходимой жертвой.

В учебном корпусе кадеты лежат прямо на полу. Прачки подложили под серебряные швы мокрые полосы ткани, преподаватели держат нагрузку на общем контуре. После нашей попытки снять нить никто не двигается без команды мамы. Даже Дориан сидит рядом с Ливией и меняет воду в тазу, когда серебро начинает нагреваться.

Мама замечает меня у двери и сразу отдаёт полотенце другой работнице. Она не спрашивает о сделке, пока я не подхожу к Рену. Брат сидит у трубы, связанный с ней коротким шнуром; после запуска сети команды почти стихли, и эта тишина настораживает его. Я пересказываю расчёт Севры всем сразу, потому что шептать возле ста человек было бы ещё страшнее.

Сначала никто не отвечает. Тесса лежит на боку, щекой к сложенному плащу; под воротом у неё остался красный след от перегретой нити. Она пытается подняться, однако Илай прижимает ладонь к её плечу и получает такой взгляд, что тут же убирает руку, оставляя рядом кружку.

— Значит, она не блефует, — говорит Тесса, когда всё-таки садится. — И мы сейчас держим щит на соплях, мокрых тряпках и двух преподавателях.

Госпожа Рейт устало поправляет: на трёх преподавателях. Вель не улыбается. В классе слышно, как капает вода из тазов и кто-то тихо считает вдохи, чтобы не сорваться вместе с источником. Простого врага у нас больше нет. Есть Севра, которая готова сжечь кадетов, и настоящий разлом над городом.

Дориан требует показать расчёты. Я объясняю, что карта откликнулась на Клятвенный клинок и не рассыпалась, когда Севра убрала сглаживающий слой. Кайден подтверждает: такие повреждения невозможно нарисовать поверх живого щита. Дориан встаёт слишком резко, Ливия хватается за его рукав, и он возвращается на пол, будто ничего не произошло.

— Тогда надо торговаться за предел отвода, — произносит он, глядя не на нас, а на сестрин воротник. — За лекарей возле каждого источника. За гарантии семьям.

Рен тихо смеётся. В смехе нет веселья, только усталость человека, который уже слышал слово «гарантии» перед закрытой дверью. Дориан поворачивается к нему, но не успевает ответить: мама просит меня повторить, как выглядел щит до того, как Севра приблизила трещины.

Я беру мел и рисую на доске полусферу, нижние узлы, световые нити над кварталами. Получается грубо. Мама заставляет стереть центральный круг и показать линии без него. Потом просит нарисовать один участок крупнее — не трещину, а то место, где множество тонких нитей сходилось вокруг пустого пространства.

— Ты уверена, что середина была пустой? — Она подходит к доске так близко, что мел остаётся у неё на рукаве. — Ни камня, ни печати?

Я вспоминаю карту. В новой системе все линии шли к Сердцу, но под сглаживающим слоем проступал второй рисунок: маленькие петли соединялись друг с другом и обходили центральный узел. Тогда я приняла их за старые повреждения.

Мама забирает мел. Вместо круга она рисует вытянутый ромб, вокруг него — десятки мелких петель, каждая начинается и заканчивается на собственной линии. Рисунок выходит неровным, но я узнаю его раньше, чем она заканчивает нижний край.

В детстве такое знамя висело над лестницей в старом совете. Его снимали раз в несколько лет, и тогда прачечная неделю пахла пылью, уксусом и мокрой шерстью. Мы с Реном прятались под рамой, пока мама и другие женщины укрепляли выцветшую вышивку. На лицевой стороне были горы и белые звёзды. С изнанки — именно эти петли.

— Нам говорили не трогать рисунок, — вспоминает мама, проводя мелом по отдельным узлам. — Даже если нить сгнила, нельзя было соединять два разрыва одним стежком. У каждой петли оставляли свободный конец. Я ещё ругалась: декоративную вещь можно было бы чинить вдвое быстрее.

Дрожь исчезает из маминого голоса. Она разбирает старые правила уже как мастер, наконец понявший их смысл. Старые инструкции запрещали затягивать узлы. Каждая петля должна была распускаться отдельно, не стягивая соседние. Прачки десятилетиями сохраняли устройство, которое совет выставлял как реликвию.

Кайден просит мел, но мама не отдаёт, пока не дорисовывает край по памяти. Он смотрит на получившуюся схему и на несколько секунд забывает о ране. В старых военных записях упоминались распределённые гнёзда, однако порядок соединения был утрачен. Командование пыталось восстановить его вокруг одного управляющего источника — так и появился первый Белый резерв.

— Здесь управляющего источника нет, — говорит он, касаясь пустого ромба пальцем. — Это проход для общего потока. Каждый узел удерживает собственную долю и передаёт излишек дальше.

Рен подаётся вперёд, насколько позволяет шнур. Просит маму показать свободные концы. Она отмечает их короткими штрихами возле каждой петли. Брат долго смотрит, затем прикрывает глаза, будто пытается наложить схему на то, что видел внутри Сердца.

Команды в нём отзываются серебряным светом под кожей. Мама останавливается, однако Рен просит продолжать. Он вспоминает внешнее кольцо: там были маленькие закрытые ячейки, которые совет считал сгоревшими. Сгорели не сами гнёзда, а перемычки, сводившие их к одному центру. Если вернуть рисунок знамени, Сердце сможет принимать множество слабых источников без управляющего ключа.

Илай первым понимает главное.

— Человек сможет выйти?

Рен не отвечает сразу. Он просит у меня Клятвенный клинок. Я кладу рукоять рядом с нарисованной петлёй, но не передаю ему в связанные руки. Серебро нагревается. Клятва добровольца подходит старой схеме лучше кровной печати: связь возникает только после согласия и обрывается там, где человек сам размыкает свой узел.

— Сможет, — говорит Кайден, и голос у него меняется. До этого он объяснял устройство. Теперь слышит приговор собственной жизни. — Вклад маленький. Отказ одного распределится между сотнями, пока остальные решат, продолжать ли им. Никого нельзя удержать через центральную команду, потому что центра нет.

В классе начинают переглядываться. Вель спрашивает, сколько источников потребуется при нынешнем повреждении. Кайден считает по числу петель, Рен поправляет его, вспоминая пропускную способность внешнего кольца. Мама приносит старую ведомость ремонта: в ней перечислены участки полотна и количество повторяющихся элементов.

На знамени пятьсот двенадцать петель. Часть могла быть почётной каймой, несколько наверняка повреждены. Чтобы щит не рухнул при первом отказе, нужны минимум пятьсот добровольцев с магией. Каждый должен понимать, что отдаёт часть силы, и подтвердить выбор перед Клятвенным клинком.

Сейчас у нас нет и пятидесяти свободных источников. Первый курс связан серебряной сетью. Часть преподавателей подчиняется совету, город ещё не знает о Белом резерве, а Великие дома скорее закроют ворота, чем позволят простолюдинам прикоснуться к щиту.

Я спрашиваю, где знамя. Мама стирает мел с пальцев о фартук и отвечает не сразу. После последнего ремонта его не вернули над лестницей. Совет объявил ткань слишком ветхой и перенёс в закрытый архив под северной башней. Доступ туда открывается печатями Великих домов и личным ключом хранителя.

Дориан поднимает голову. На его пальце остаётся родовой перстень Крейсов. Он замечает наши взгляды и сжимает руку, пряча печать в ладони.

Над академией звенит колокол. Три долгих удара, которыми прежде объявляли начало подготовки к Полярному приливу. Теперь каждый удар отнимает сутки.

Нам нужны знамя и пятьсот добровольцев.

До церемонии остаётся три дня.