Мы прекращаем распарывать форму. В открытых классах пахнет мокрой шерстью, мылом и перегретым металлом; на полу лежат десятки свободных серебряных петель, но ни одну нельзя убрать из сети. Мама снова закрепляет их на полотне возле кадетов, возвращая равномерный отвод. После крика Тессы никто уже не просит начать с него.

Кайден остаётся у центральной линии и удерживает скачки источником. Иней покрывает пол, рана под рубахой промокла насквозь. Я пытаюсь заставить его отойти, однако он просит сначала найти замену: стоит ему убрать ладонь, и сеть снова выберет слабейшего. Госпожа Рейт садится рядом, хотя её магии едва хватает на учебный светильник. Вель присоединяет свой контур с другой стороны. Вдвоём они принимают часть нагрузки, и только тогда Кайден позволяет мне поднять его.

Над дверью оживает переговорная пластина. Голос Хольта объявляет, что диверсия в первом корпусе остановлена, а всем кадетам предписано оставаться на местах. Затем слова обрываются, и вместо него говорит Севра.

Она обращается ко мне по имени. Кайден для неё уже источник без власти, Дориан — наследник, которого можно прижать семьёй. Севре нужен человек с Клятвенным клинком, и она предлагает мне подняться в северную обсерваторию без оружия. До моего возвращения она обещает не усиливать отвод.

— Обещает она хорошо, — сипло замечает Илай. Он сидит возле Тессы и держит мокрую ткань на её ожоге. — У нас в Белом зале тоже всё начиналось с обещаний.

Я не собираюсь идти одна и не собираюсь оставлять клинок. Дориан предлагает взять Севру заложницей сразу, как только двери обсерватории закроются, но Кайден заставляет его посмотреть на серебряные нити. Совет держит первый курс через центральный распределитель; любое нападение может стать командой на полный отвод.

Рен стоит у окна, связанный шнуром за пояс с трубой. Голос Севры не включил в нём приказ, и это пугает его больше прежних приступов. Она либо отрезала его от управления, либо уже готовит Кайдена как замену. Брат просит меня выслушать предложение и тянуть время. Когда я спрашиваю, доверяет ли он Севре хоть в чём-то, Рен смотрит на кадета с белой коркой у губ.

— Она хочет, чтобы щит выжил, — говорит он после долгой паузы. — На этом месте она правду не меняет. Людей внутри задачи — да. Саму задачу — нет.

Я оставляю клинок маме только у лестницы. Она прячет рукоять в корзину под мокрыми простынями и остаётся рядом с закрытым корпусом, чтобы связь между нами не оборвалась. Кайден идёт со мной до верхнего перехода; дальше его не пускает новый контур совета. Мы останавливаемся перед серебряной чертой на полу.

— Не соглашайтесь на срок, который нельзя проверить, — говорит он. Холод проступает на его губах после каждого вдоха, но голос остаётся ровным. — Она предложит вам жизни конкретных людей в обмен на тех, кого вы не видите.

Я напоминаю, что именно такой обмен он сам принимал восемнадцать дней. Кайден не отводит ответа: поэтому и узнаёт его раньше меня. Он просит только одно — заставить Севру показать состояние щита в настоящем времени, без архивных расчётов и подготовленных карт.

В обсерватории открыты все северные створки. Оттуда видно нижний город: тесные кварталы спускаются к ледяной реке, над крышами тянется серый дым. Дальше, за стенами, небо кажется темнее обычного. Полярный прилив ещё не дошёл до крепости, но облака на горизонте уже светятся изнутри бледно-синими разломами.

Севра ждёт возле круглого стола. На ней нет парадной мантии, только тёмное платье и защитные перчатки. Рядом стоят Хольт и двое членов совета; ни один не подходит близко к окнам. На столе лежат пять документов с заранее оставленными местами для подписей.

— Вы начали вытягивать силу из детей во время урока, — говорю я вместо приветствия. — Если это ваша версия перемирия, мы закончим быстро.

Севра не оправдывается. Первый запуск был нужен, чтобы заполнить аварийные трещины после того, как Кайден повредил собственный источник и мы нарушили Белый контур. Она произносит «мы» так, будто моё вторжение и её многолетняя система стоят рядом. Я подхожу к столу, но документы не беру.

Условия занимают один лист. Рена после церемонии освободят от управляющей печати. Кайдена оставят под лекарским надзором и не подключат к Сердцу, пока Рен способен выполнить роль ключа. Маме дадут защиту и место вне академии. Кадеты первого курса потеряют магию, однако совет обещает удержать отвод ниже смертельного уровня. Нижний город переживёт прилив.

— А если Рен не переживёт роль ключа? — спрашиваю я, проводя пальцем по строке, где его жизнь заменена словами «последующее освобождение».

Хольт начинает объяснять допустимую нагрузку, но Севра останавливает его. Она признаёт, что гарантии нет. Если Сердце примет Клятвенный клинок и источник Рена не сорвётся, он останется жив. Кайден тоже — при условии, что не попытается вмешаться.

Я сдвигаю документы обратно. Севра подталкивает их ко мне снова, на этот раз медленнее. Она видела, как я возвращала нити на форму. Знает, что я уже поняла устройство сети: выдернуть несколько человек нельзя, общая нагрузка уйдёт в остальных. Совет предлагает контролируемый отвод вместо случайной гибели.

— Вы предлагаете мне поверить вашему слову о «несмертельном уровне», — говорю я. — Тем же людям, которые записали Илая погибшим и подделали согласия первого Белого резерва.

У Хольта меняется лицо; он ещё не знал, сколько рассказал Кайден. Севра смотрит внимательнее, но не отступает. Она отвечает, что моральная чистота не укрепляет камень и не закрывает проломы. Если у меня есть другой источник нужной мощности, я могу назвать его сейчас.

Я не позволяю загнать себя в выбор между её ритуалом и пустыми руками. Требую показать, почему жертвы необходимы. Расчёты совета и старые карты меня не устроят: любую цифру там можно заменить печатью. Я требую показать щит таким, какой он сейчас.

Севра снимает одну перчатку и прикладывает ладонь к столу. По дереву расходятся световые линии, обсерватория темнеет, а между окнами поднимается карта северной защиты. Щит виден изнутри: огромная полусфера над городом, составленная из тысяч тонких нитей. Сначала она кажется целой. Потом Севра убирает сглаживающий слой.

По нижнему краю полусферы раскрываются трещины. Их десятки, и каждая тянется над жилыми кварталами. Самый широкий разлом проходит над районом угольщиков, где стоит наш дом; другой режет рынок, лечебницу и мост к южной дороге. Через них уже просачивается холод Полярного прилива. На карте гаснут маленькие огни — дома, где защитные печи не справились с первой волной.

Я ищу подмену, знакомую белую оболочку, лишний слой печати. Подхожу настолько близко, что свет проходит через мои руки. Карта отвечает Клятвенному клинку, оставленному этажом ниже: рукоять нагревается через связь, и ложные линии должны были бы дрогнуть. Ничего не меняется.

Севра разворачивает поток к счётным кольцам. Они показывают запас Сердца, скорость разрушения и время до основного удара. Первый курс даёт меньше десятой части нужной силы. Белый зал, Рен и источник Кайдена закроют разломы на одну зиму. Старый добровольный щит мог бы заменить их, но сгоревшие гнёзда не восстановить за три дня.

— Почему раньше вы говорили о шестидесяти четырёх? — спрашиваю я. Голос звучит тише, чем хотелось бы, потому что на карте гаснет ещё один дом. — Теперь вам нужен весь курс. Через час понадобится вся академия?

Севра впервые раздражается. Она отвечает не сразу, заставляя себя вернуть ровный тон. Разрушение ускорилось после повреждения Кайдена и остановки части Белого зала; кроме того, Великие дома годами забирали из сети больше, чем признавали. Она не снимает с них вины, но и не собирается позволить городу погибнуть ради будущего суда.

Мне хочется схватиться за эту оговорку: значит, дома виноваты, значит, можно заставить их вернуть силу. Севра открывает второй слой карты. Над родовыми кварталами источники уже отдают максимум, однако их линии усилены за счёт прежних извлечений и завязаны на тот же повреждённый контур. Резко оборвать их сейчас — получить обрушение раньше прилива.

Она приближает нижний город. В световых улицах появляются цифры: число жителей в каждом секторе, места в убежищах, время эвакуации. Южная дорога пройдёт через зону ледяного ветра за восемь часов до удара. Увести можно несколько тысяч, если открыть ворота прямо сейчас. Остальные не успеют.

Я заставляю Севру назвать число вслух. Она смотрит не на меня, а на город за открытыми створками. Ей тоже приходится сделать вдох перед ответом.

— Двадцать девять тысяч восемьсот сорок человек останутся под разломами, — произносит она. — Это расчёт при полной эвакуации тех, кого ещё возможно вывести.

На карте трещина над угольным кварталом становится шире. Свет проходит через крышу нашей прачечной и гаснет на соседней улице.

Без ритуала погибнут почти тридцать тысяч человек.