Створки захлопываются, и Рен дёргает меня назад. Лезвие скользит по коже; под ворот стекает тёплая капля. За дверью что-то тяжело ударяется о камень, скрежещет лёд по металлу, затем наступает тишина. Голоса Кайдена я не слышу.

— Рен, остановись. Брат втягивает воздух, будто собирается ответить, но его рука сильнее прижимает клинок. Он смотрит на меня и едва заметно качает головой, предупреждая о том, чего сам не может остановить. Ноги тем временем ведут нас вглубь коридора ровными чужими шагами.

Севра идёт следом до первого поворота. Стража ей не нужна: приказ уже вложен в человека, которого я искала. — Доставь носительницу в промежуточный сектор. Не позволяй ей вызвать оружие.

Рен сразу сжимает моё запястье, не давая добраться до рукояти. — Пожалуйста, — выдыхает он возле моего уха. Слово едва слышно под гулом магистралей. — Не сопротивляйся резко. Я могу порезать тебя раньше, чем пойму.

Он слышит меня. Значит, где-то внутри ещё выбирает слова, даже если шаги выбирают за него.

У чёрной арки Севра касается стены. — Я встречу вас у Сердца. Арка закрывается между нами; дальше тянется коридор с серебряными дверями, на каждой вырезан знак ладони.

Я жду, пока её шаги исчезнут, и только потом снова говорю: — Помнишь синий чан у мамы в прачечной?

Рен вздрагивает. Клинок на горле не отходит, зато шаг становится короче. — Не сейчас, Мира. Он произносит это своим обычным раздражённым шёпотом, и на один удар сердца я снова слышу брата, который уверен, что лучше знает, когда мне молчать.

— Ты велел мне не лезть на крышку. Я полезла, провалилась в воду и орала, что утону, хотя чан был мне по пояс.

Мы доходим до первой двери. Рен прикладывает ладонь к знаку, и серебро впитывает свет из линий на его коже. Замок открывается, вытягивая из него силу; брат на секунду наваливается на меня всем весом.

— Ты вытащил меня за косу, — продолжаю я, поддерживая его локтем. — Потом соврал маме, что сам опрокинул чан. Она поставила тебя оттирать пол до ночи.

Рен спотыкается на пороге. Чужой приказ заставляет его идти дальше, но плечо на миг прижимается к моему так, как бывало в детстве, когда мы скрывали очередную беду от матери.

— Потому что ты ревела, — с трудом произносит он. В голосе появляется раздражение, знакомое до боли. — И обещала умереть от стыда, если мама узнает.

Его рука дрожит. Лезвие отходит от горла на толщину нити, но тут же возвращается, когда коридор вспыхивает белым.

Из стены доносится бесстрастный голос: — Управляющий ключ, продолжить доставку.

Рен делает шаг так резко, что я едва не падаю. Он обхватывает меня поперёк груди и тащит дальше. Линии на шее становятся ярче; приказ не спорит с воспоминанием, просто давит поверх него.

Воспоминание дошло до него, приказ всё равно тянет дальше. Нужна привычка, которую тело повторяло годами. — После синего чана мы придумали сигнал. Два удара — стой. Три — беги.

Пальцами свободной руки я дважды стучу по его запястью. Рен останавливается на полшага; колени подгибаются, клинок царапает кожу, но дальше он не идёт. Белые линии вспыхивают до боли, и брат глухо стонет. — Ещё раз, — просит он, стиснув зубы. Я стучу дважды.

На этот раз Рен отдёргивает клинок от моего горла и разворачивает его в собственной руке. Пальцы не позволяют ему бросить оружие. Он упирает остриё в стык ближайшей двери и, навалившись плечом, заставляет замок принять его печать. — Внутрь, быстро.

Мы вваливаемся в комнату, пахнущую горячей медью и старой пылью. Вдоль стен стоят пустые стойки для накопителей. Рен захлопывает дверь и прижимает обе ладони к замку. Серебряные линии переходят с его кожи на металл.

— Три удара, — выдыхает он, не оборачиваясь. — Сейчас три.

Я трижды ударяю рукоятью о дверь. Рен дёргает плечом, словно сбрасывает чужую руку, и поворачивает внутренний ключ. За стеной голос требует продолжить доставку, но дверь остаётся закрытой.

Брат сползает на пол. Клинок выпадает из его руки только после того, как замок гаснет. Я отбрасываю оружие под стойку, опускаюсь рядом и прошу: — Покажи шею.

Я тянусь к серебряным линиям, но Рен перехватывает мою ладонь прежде, чем пальцы касаются кожи. В этот раз движение принадлежит ему. — Не трогай печать. Она накажет за остановку, но убивать меня пока не будут. Я им нужен.

Я разрываю край рубахи и вытираю кровь под подбородком. Порез неглубокий. Кайдену лезвие вошло под рёбра, и в наступившей тишине я вижу этот удар. — Я должна вернуться.

Рен поднимает голову. Взгляд снова начинает мутнеть от боли, но он удерживает меня за рукав. — Дверь не откроется с этой стороны второй раз. И если выйдем сейчас, приказ снова схватит меня.

Я смотрю на дверь, за которой осталась белая комната. Перед глазами снова раскрывается рана под рёбрами Кайдена и кровь, не успевающая замёрзнуть на его ладони. — Он истекает кровью.

Я хватаюсь за рукоять на поясе. Серебряное лезвие остаётся внутри; я сжимаю её и думаю о белой комнате, о крови на руке Кайдена, о льде, который рассыпался прежде, чем добрался до створок.

Рукоять отвечает холодом. Где-то за несколькими стенами источник Кайдена всё ещё бьётся неровными, слабеющими толчками. Через серебряную нить приходит ощущение давления на рану, затем вспышка боли и упорное движение: он пытается подняться или ползёт к двери.

Я выдыхаю впервые с момента удара. — Жив, — говорю я больше себе.

Рен смотрит на рукоять. — Ты чувствуешь его?

Я киваю. Холодный отклик снова проходит по пальцам, слабее прежнего. Этого мало, чтобы помочь, но достаточно, чтобы не броситься на запертую дверь и не отдать Севре оба ключа.

— Тогда слушай, пока я могу говорить. — Рен садится, прислонившись затылком к стойке, и тут же морщится: печать касается металла. — Совету объявили двенадцать дней. После пробуждения клинка церемонию перенесли, осталось девять.

Девять дней до того, что потребовало шестьдесят четыре источника. Я опускаюсь напротив, чтобы Рену не приходилось поднимать голову. — Что именно должно произойти?

Он пытается ответить сразу, но язык заплетается. Я достаю флягу, даю ему глоток и не задаю следующий вопрос, пока он не перестаёт кашлять.

— Под академией есть Сердце щита. Старый узел. Меня сделали управляющим ключом, чтобы открыть внешние замки и провести в него поток. Но Сердце спит. Оно не принимает приказов совета.

Рен переводит взгляд на мою рукоять. — Его может пробудить Клятвенный клинок. Поэтому им нужна ты.

Я вспоминаю слова Севры: оба ключа собраны. Один открывает путь, второй включает то, что находится в конце. — А шестьдесят четыре кадета?

Рен закрывает глаза. Несколько секунд кажется, что он снова теряет меня, но пальцы упрямо сминают край рубахи.

— Их источники соединят в один поток. Большинство не выдержит первого часа. Остальных оставят подпитывать щит, пока смогут восстанавливаться. Они назвали это резервом, чтобы не писать слово «доноры».

В списке были Тесса и Ливия Крейс. Сейчас они ходят на занятия, а через девять дней их поведут сюда. — Зачем Севре столько силы? Старый расчёт обходился двенадцатью добровольцами.

Рен открывает глаза. В них появляется то выражение, с которым он раньше раскладывал на столе чужие несостыковки и ждал, когда я замечу главное сама.

— Старый щит был распределён между сотнями источников. Каждый отдавал понемногу и мог остановиться. Великие дома переделали узел: теперь он берёт всё из малого числа людей, а часть потока уходит наследникам.

Он замолкает, прислушиваясь к голосу за дверью. Приказ повторяется, но замок пока держит. — Кайден узнал про усиление наследников? — спрашиваю я.

Рен проводит ладонью по лицу и сбивается на середине движения, словно тело забывает, что делало. Мне приходится ждать, пока пальцы снова подчинятся ему.

— Да. Позже, чем должен был. Раньше, чем признался тебе. Есть ещё одна причина, из-за которой Севра спешит.

За стеной что-то тяжёлое врезается в дверь. Серебряная линия замка вспыхивает, комната наполняется сухим гулом. Рен смотрит вверх, на трубы, проходящие через потолок.

— Девять дней определил сам Полярный прилив. Он уже начался. Северный щит истончился настолько, что нижние кварталы эвакуируют по ночам, чтобы верхний город не заметил.

Я вспоминаю обозы, которые принимала за поставки угля, и семьи в закрытых повозках у северных ворот. — Если мы сорвём церемонию?

Рен не отвечает сразу. Он подтягивает колени и заставляет себя посмотреть мне в лицо. — Тогда к десятой ночи щит разорвётся над нижним городом. Полярный прилив войдёт туда первым. Камень промёрзнет насквозь за несколько минут, а люди не успеют подняться к верхним воротам.

Новый удар выгибает дверь внутрь, по серебряной линии ползёт трещина. Рен поднимает выпавший клинок, но держит его остриём от меня. — Севра не врёт в одном, Мира. Если мы просто спасём шестьдесят четыре человека и остановим обновление, нижний город погибнет.