За мной пришли после полудня.

Не дружинники. Женщины.

Это оказалось хуже.

Дружинников хотя бы было видно сразу: меч, сапоги, тяжёлый взгляд, приказ. А эти вошли тихо. Две служанки в тёмных платках и одна женщина постарше, с тонким лицом и сухими губами. Она не представилась, только оглядела меня так, будто проверяла, не развалюсь ли я по дороге.

— Княгиня Яромира зовёт.

Малуша, сидевшая у печи, выронила полено.

— Сейчас?

— Сейчас.

Женщина сказала это без нажима. И всё равно стало ясно: отказаться нельзя.

Я поднялась. После утреннего приступа Ясны и разговора с Ратибором сил почти не осталось. Но слабость в этом доме была роскошью. Её сразу замечали. А потом решали, как использовать.

— Зачем? — спросила я.

Женщина чуть приподняла брови.

— Княгиня зовёт не затем, чтобы объясняться.

Малуша метнулась ко мне, поправила плат, подтянула пояс, спрятала выбившуюся прядь у виска.

— Голову ниже, — прошептала она. — Только не спорьте с ней.

— Ты это говоришь каждый раз перед встречей с кем-то новым.

— Потому что вы каждый раз спорите.

— Несправедливо.

Малуша посмотрела на меня так, что я поняла: справедливо.

Мы вышли из дальнего терема. На этот раз дверь открыли без скрипа, но засов снаружи всё равно поднял караульный. Я поймала себя на том, что уже узнаю этот звук. Железо по дереву. Короткий стук. Маленькое напоминание: твоя свобода зависит от чужой руки.

На дворе было светлее, чем утром, но теплее не стало. Снег под ногами слежался, небо висело низко, серое, как мокрое полотно. У стен тренировались дружинники. Звон мечей ударял по воздуху. Несколько мужчин обернулись, когда меня повели мимо, но быстро отвернулись: видимо, после приказа Ратибора смотреть на пятую жену слишком жадно стало опасно.

И всё же я чувствовала их взгляды спиной.

Главный терем стоял ближе к гриднице. Выше, шире, богаче. На крыльце — резные столбы с волчьими мордами, под крышей — пучки сухих трав и красные ленты. Не украшение. Знак. Оберег. Предупреждение.

Внутри пахло теплее: хлебом, дымом, шерстью, воском, сушёными яблоками. Но от этого спокойнее не стало. Здесь было слишком много людей и слишком мало случайных движений.

Женщины сидели вдоль стен. Кто-то вышивал. Кто-то перебирал шерсть. Кто-то кормил ребёнка. Но стоило мне войти, как все руки замедлились.

Не остановились.

Именно замедлились.

Как у хищников, которые ещё не решили, нападать или ждать.

Малуша осталась у порога. Меня повели дальше — в горницу за тяжёлой тканой завесой.

Там сидела Яромира.

Если Ратибор был камнем, обтянутым железом, то его мать была камнем, обтянутым княжьим платом.

Высокая, сухая, с прямой спиной. Серебристые волосы полностью скрыты под тёмным головным убором. На руках — тяжёлые перстни. На лице — ни усталости, ни доброты, ни раздражения. Только порядок.

Рядом с ней стояла Всеслава.

Ключи на её поясе тихо звякнули, когда я вошла.

Вот и совет женской власти.

Одна держит род.

Другая — двери.

— Подойди, — сказала Яромира.

Я подошла и поклонилась. Не слишком низко, но и не так упрямо, как вчера. Малуша бы гордилась.

Яромира заметила.

— Учишься.

— Стараюсь не умереть от незнания.

Всеслава чуть опустила глаза. То ли чтобы скрыть усмешку, то ли чтобы не смотреть, как меня сейчас сотрут в порошок.

Яромира не улыбнулась.

— В этом доме умирают не от незнания. От гордости.

— Иногда от настоев.

Воздух в горнице стал плотнее.

Всеслава подняла на меня взгляд.

Яромира медленно поставила на стол маленькую чашу. В ней был тёмный напиток. Я даже смотреть на него не хотела.

— Ты слишком быстро решила, что понимаешь наш дом.

— Я решила только, что ребёнку стало плохо после лекарства.

— Ясна слаба с рождения.

— Слабость не появляется строго после чаши.

— Ты лекарь?

— Нет.

— Тогда зачем говоришь как лекарь?

Хороший вопрос.

Плохое место для честного ответа.

Я опустила глаза на свои руки. На красные брачные узоры, которые всё ещё не сошли с кожи.

— В моём роде женщин учили смотреть за больными.

— В Черноречье женщин учили другому.

Я подняла взгляд.

Вот оно.

Она проверяла меня. Не только как пятую жену. Как Милену.

— Возможно, меня плохо учили.

— Возможно, ты плохо помнишь, кому принадлежишь.

Слово ударило тихо, но точно.

Кому принадлежишь.

Ратибор говорил похожее, только грубее. У Яромиры это звучало не как угроза мужчины. Как закон, который пережил многих мужчин.

— Я принадлежу себе, — сказала я прежде, чем успела остановиться.

Всеслава тихо вдохнула.

Яромира посмотрела на меня почти с любопытством.

— Нет.

Одно слово. Без злости.

— Здесь женщина принадлежит роду, в котором родилась. Мужу, которому отдана. Детям, которых должна родить. Дому, чей плат носит. Мёртвым, чьё место заняла. Себе она принадлежит ночью, когда никто не видит. И то не всегда.

Мне захотелось возразить.

Очень.

Но я промолчала.

Потому что впервые за время в этом мире Яромира не просто давила. Она объясняла. Жестоко, но объясняла.

— Зачем вы меня позвали?

— Посмотреть.

— На что?

— Что осталось от Милены Черноречской.

В груди неприятно сжалось.

Яромира встала. Двигалась она медленно, но не по старости. По праву. Прошла вокруг меня, остановилась сбоку. Взяла мою руку. Пальцы у неё были сухие и холодные.

Она осмотрела брачные узоры.

— Рука не дрожит.

— Дрожит. Я просто стараюсь, чтобы вы не заметили.

— Заметила.

Она отпустила меня.

— Раньше ты вздрагивала, когда слышала шаги у двери.

— Теперь я вздрагиваю внутри.

— Раньше ты просила отправить тебя домой.

— И что вы отвечали?

— Что дома у женщины нет, пока её род не решит иначе.

Я не знала, что больнее: мои собственные воспоминания, которых не было, или чужая жизнь Милены, которую мне выдавали кусками, как доказательства в деле.

— Она правда так боялась? — спросила я тихо.

Яромира посмотрела резко.

— Она?

Ошибка.

Я поняла это сразу.

Не «я». «Она».

Всеслава тоже заметила. Конечно заметила.

Мне пришлось быстро исправляться.

— Я. До горячки.

Яромира молчала.

Слишком долго.

Потом сказала:

— Ты боялась не Ратибора.

Я не успела спрятать реакцию.

Святозар.

Имя не прозвучало, но тело отозвалось холодом в пальцах.

Яромира увидела и это.

— Значит, что-то осталось.

Она отвернулась и пошла к дальней стене.

Только теперь я заметила, что на стене висят тканые платы. Красные, белые, тёмно-синие. У каждого свой узор: птицы, вода, ветви, маленькие волки. Но между ними было четыре пустых места.

Не просто пустых.

На дереве остались светлые прямоугольники, где раньше что-то висело. Пыль обошла их стороной. Дом помнил даже то, что сняли.

Я смотрела на эти места и уже знала ответ, но всё равно спросила:

— Здесь висели их вещи?

Всеслава шагнула чуть ближе к Яромире, будто хотела предупредить.

Яромира не отвела взгляд от стены.

— В этом доме не любят пустоты. Их закрывают.

— Но эти не закрыли.

— Некоторые пустоты полезно видеть.

— Чтобы помнить?

Она повернулась ко мне.

— Чтобы не повторять.

Я подошла на шаг ближе. На первом пустом месте дерево было почти светлым. На втором — царапина у края. На третьем — тёмное пятно, едва заметное. На четвёртом — след от гвоздя, выдернутого слишком резко.

Добрава. Рогнеда. Лада. Огнеслава.

Я не произнесла имён. Но они встали между нами.

— Кто снял их платы?

— Я.

Ответ был быстрым.

— Почему?

— Потому что живым надо есть, спать, рожать детей и держать дом. Нельзя каждый день смотреть на мёртвых женщин и ждать своей очереди.

— Но вы всё равно оставили места.

Яромира посмотрела на меня внимательно.

— Чтобы умные видели. А глупые боялись.

— Кем вы считаете меня?

— Пока не решила.

Честно.

Почти освежающе.

Она вернулась к столу и села. Всеслава осталась стоять рядом, неподвижная, как закрытая дверь.

— Слушай, Милена Черноречская, — сказала Яромира. — Вчера ты опозорила себя в гриднице.

— Мне казалось, меня опозорили раньше, когда привели как вещь.

— Вещь молчит. Ты говорила. Значит, сама взяла позор в руки.

Интересная логика.

Чудовищная, но стройная.

— Сегодня ты вмешалась в здоровье княжны.

— Она могла умереть.

— В этом доме многие могут умереть.

— Это не причина стоять рядом.

— Это причина сначала понять, чья смерть потянет за собой город.

Я замолчала.

Вот главное отличие.

Я думала о человеке.

Они — о последствиях.

И самое страшное: в их мире последствия действительно могли быть страшнее одной смерти.

Яромира сложила руки на столе.

— Ты не будешь больше подходить к Ясне без позволения.

Я сжала пальцы.

— Если ей снова станет плохо?

— Позовёшь Ждана.

— Ждан дал ей настой.

— Позовёшь Ждана, — повторила Яромира. — И Ратибора. А сама будешь стоять там, где положено пятой жене.

— Где же?

— В стороне.

Я усмехнулась. Не весело.

— Удобное место. Всегда можно сказать, что тебя там не было.

Глаза Яромиры стали холодными.

— Ты думаешь, смелость в том, чтобы бросаться к огню?

— Иногда да.

— Нет. Иногда это просто глупость человека, который не знает, сколько домов сгорит от одной искры.

Она наклонилась чуть вперёд.

— Ты задаёшь вопросы. Это опасно. Ты смотришь по углам. Это ещё опаснее. Ты произносишь почти забытые имена. Это может убить не только тебя.

— Значит, вы знаете, что я нашла.

Всеслава едва заметно напряглась.

Яромира посмотрела на неё. Потом снова на меня.

— Я знаю, что дальний терем плохо хранит покой.

— Покой или тайны?

— Для женщины в княжьем доме это часто одно и то же.

Я вспомнила бересту, спрятанную у печи.

«Пятая, не верь тишине».

— Я не хочу быть следующей пустотой на вашей стене.

Впервые Яромира не ответила сразу.

Её лицо осталось строгим, но в глазах появилось что-то странное. Не жалость. Не сочувствие. Скорее усталое узнавание.

— Никто из них не хотел.

Слова прозвучали тихо.

Почти слишком тихо для такой женщины.

Я сделала шаг ближе.

— Тогда почему они стали?

Всеслава резко сказала:

— Княгиня.

Яромира подняла руку, останавливая её.

Потом посмотрела на меня так, будто решала, сколько правды можно дать человеку, который ещё не знает цены правды.

— Потому что каждая думала, что её страх особенный. Что с ней будет иначе. Что она сумеет уговорить, полюбить, убежать, родить, вымолить или перехитрить.

— А надо было?

— Надо было понять: Волчий дом не любит тех, кто приходит в него с надеждой.

За окном крикнула птица. Резко, хрипло.

Яромира встала.

Разговор был закончен.

— Правила ты узнаешь сегодня.

— Какие?

— Все.

Всеслава шагнула вперёд и начала перечислять.

Не выходить без сопровождения. Не принимать пищу от чужих рук. Не говорить с дружиной. Не спрашивать о прежних жёнах. Не приближаться к княжне. Не писать в Черноречье. Не отвечать послам без Яромиры. Не входить в гридницу без зова. Не ходить в баню без старших женщин. Не оставаться одной с лекарем. Не подходить к капищу. Не молиться в малой церкви без ведома.

Список был длинный.

Слишком длинный для правил.

Слишком похожий на карту тюрьмы.

Я слушала молча. Чем больше она говорила, тем яснее становилось: каждое «нельзя» указывало на место, где когда-то что-то случилось.

Гридница.

Баня.

Церковь.

Капище.

Лекарь.

Послы.

Дружина.

Прежние жёны оставили следы не только в дальнем тереме. Они были вшиты в сам порядок дома.

— Запомнила? — спросила Яромира.

— Нет.

Всеслава нахмурилась.

Я добавила:

— Но постараюсь не умереть до повторения.

Яромира смотрела на меня долго.

Потом неожиданно сказала:

— Ратибор думает, что тебя надо стеречь от других. Я думаю, что других надо стеречь от тебя.

— Это похоже на похвалу.

— Это предупреждение.

Она подошла ко мне почти вплотную. Теперь я видела мелкие морщины у её глаз, сухую кожу, тяжёлые перстни. Женщина, которая пережила слишком много зим и слишком много похорон.

— Пятая жена должна быть умнее первых четырёх, — сказала она тихо. — Или хотя бы тише.

Я выдержала её взгляд.

— А если она будет громче?

В лице Яромиры ничего не изменилось.

Но голос стал ниже.

— Тогда мы узнаем, сколько крови ещё помнит этот дом.

Меня вывели обратно через женскую горницу. На этот раз женщины уже не делали вид, что заняты работой. Они смотрели открыто.

Кто-то с жалостью.

Кто-то с неприязнью.

Кто-то со страхом.

Я шла между ними и чувствовала: после этого разговора моя клетка стала меньше. Но стены её стали видимыми.

А видимую стену когда-нибудь можно найти, где сломать.

У порога Малуша бросилась ко мне.

— Вы живы?

Я посмотрела на неё.

— Пока.

Она закрыла глаза от облегчения.

А я вдруг поняла, что это слово стало нашим общим приветствием.

В этом доме никто не спрашивал: «Как ты?»

Здесь спрашивали только одно:

жива ли ты ещё.