Ратибор не убил меня.

Это уже можно было считать удачей.

Он смотрел долго. Так долго, что в комнате успели стихнуть все лишние звуки: Малушино всхлипывание, шорох Ждановой сумки, тяжёлое дыхание Добрыни у двери. Даже огонь в печи будто притих.

Потом князь выдернул нож из стола.

— Помоги.

Одно слово.

Не просьба. Не доверие. Приказ.

Но мне хватило.

— Малуша, воду. Ещё чистую ткань. Ждан, мне нужно увидеть настой.

Лекарь вскинулся:

— Ты мне не указывай.

— Тогда стойте и молитесь, — сказала я, не глядя на него. — Только тише. У неё голова болит.

Добрыня негромко хмыкнул. Ждан покраснел, но Ратибор повернул к нему голову.

— Настой.

Лекарь сжал губы.

— Он в горнице княжны.

— Принести.

Один из дружинников тут же вышел.

Я снова склонилась над Ясной. Девочка была бледная, но дышала уже ровнее. Сыпь не разрасталась. Хорошо. Очень хорошо. Я осторожно коснулась её лба.

— Ясна, слышишь меня?

Она приоткрыла глаза.

— Батюшка сердится?

— Очень.

— На меня?

— Пока на всех сразу. Это удобно.

Губы девочки чуть дрогнули. Почти улыбка.

Ратибор стоял рядом. Он не мешал, но от его присутствия воздух становился тяжелее. Каждое моё движение он запоминал. Как будто потом собирался решать: лекарство это было или колдовство.

Я дала Ясне ещё воды. Маленький глоток. Потом ещё один.

— Не спать, — сказала я. — Смотри на меня.

— Я хочу.

— Знаю. Но нельзя.

— Почему?

— Потому что я сказала.

— Ты говоришь как батюшка.

— Тогда тебе привычно.

Теперь она точно попыталась улыбнуться.

Ждан вернулся к лавке, но держался в стороне. Его раздражение было почти осязаемым. Я видела таких людей и в своём мире: врач, который боится не за пациента, а за собственную власть над палатой. Ошибка для него страшна не потому, что человек умер. А потому, что кто-то заметил.

Дружинник принёс маленький глиняный кувшин.

Я взяла его, понюхала.

Горький корень. Что-то сладковатое. И ещё запах, от которого в памяти Милены что-то дрогнуло, а моя профессиональная часть насторожилась.

— Что это?

Ждан ответил сухо:

— Сонная трава, мята, медовая вода. Для спокойствия.

— Здесь не только это.

— Ты травы знаешь?

— Достаточно, чтобы понимать: ребёнок после этого не должен холодеть и покрываться сыпью.

— У княжны слабая кровь.

— Удобное объяснение.

Он шагнул ко мне.

— Что ты сказала?

— То, что слышали.

Малуша за моей спиной тихо выдохнула, как человек, который снова увидел пропасть под ногами.

Ратибор вдруг поднял руку. Ждан замолчал.

— Ясна.

Девочка повернула голову к отцу.

Князь присел рядом с лавкой. Неловко. Для такого большого, тяжёлого человека это движение выглядело почти неправильным. Он будто не знал, как быть ниже собственной власти.

— Кто принёс настой?

— Дуня, — прошептала Ясна.

— Кто велел пить?

— Ждан. Но Дуня сказала, что бабушка велела не спорить.

Имя Яромиры повисло между всеми.

Ждан сразу побледнел.

— Княже, княгиня Яромира лишь заботилась о сне ребёнка. Девочка плохо спала после вашего пира и этих… слухов.

— Каких слухов? — спросила я.

Ждан посмотрел на меня с ненавистью.

— Ожившая жена в дальнем тереме — хороший корм для бабьих языков.

— Значит, виновата я, что ребёнку дали сомнительный настой?

— Виновата ты, что вообще оказалась рядом.

— Довольно, — сказал Ратибор.

Тихо.

Но Ждан сразу отступил.

Ясна снова закрыла глаза. Я коснулась её щеки.

— Нет. Смотри на меня. Как зовут твоего кота-мышелова?

— Он не мой.

— Тем более. Как зовут чужого важного зверя?

— Уголёк.

— Почему?

— Чёрный.

— Логично. Умное имя.

— Малуша сказала, надо было назвать Пушком.

— Малуша романтичнее тебя.

— Что такое романтичнее?

— Потом объясню.

Ясна моргнула. Дыхание стало спокойнее. Пульс всё ещё частил, но уже не срывался. Опасность не ушла, но отступила на шаг.

Ратибор это тоже увидел.

Он выпрямился.

— Девочку — в её горницу. Под надзором. Без настоев, пока я не велю.

Ждан открыл рот.

Князь даже не посмотрел на него.

— Без настоев.

— Да, княже.

Двое женщин, прибежавших следом за дружинниками, подняли Ясну. Девочка сонно потянулась ко мне рукой. Я сжала её пальцы на миг.

— Не уходи, — прошептала она.

У меня что-то больно кольнуло под рёбрами.

— Я здесь.

Ратибор услышал.

Я поняла это по тому, как он посмотрел.

Ясну увели. Малуша хотела пойти следом, но Добрыня заслонил дверь плечом.

— Князь не велел.

— Я нужна госпоже.

— Госпоже сейчас князь нужен.

— Ой, — тихо сказала Малуша и тут же зажала рот.

В другой ситуации я бы, возможно, рассмеялась.

Но дверь закрылась.

В комнате остались я, Ратибор, Добрыня у входа и Ждан, который старался быть невидимым, но получалось плохо.

Князь повернулся ко мне.

— Ты.

Я устало посмотрела на него.

— У меня есть имя.

— Вчера было одно. Сегодня ты сама в нём не уверена.

Удар точно в цель.

Я промолчала.

— Добрыня, — сказал князь.

Воевода понял без объяснений. Взял Ждана за плечо и повёл к двери.

— Княже, но…

— Выйди.

Ждан вышел. Очень неохотно. Добрыня остался снаружи. Дверь закрылась, но я не сомневалась: если Ратибор позовёт, она откроется быстрее, чем я успею вдохнуть.

Мы остались вдвоём.

В дальнем тереме снова стало слышно, как трещит печь.

Ратибор подошёл к столу, на котором всё ещё виднелась свежая рана от ножа. Провёл пальцем по надрезу в дереве.

— Кто ты?

Вопрос прозвучал без ярости. И от этого стал опаснее.

— Милена Черноречская.

— Ложь.

Я выдержала его взгляд.

— Тогда зачем спрашиваете, если уже решили?

— Потому что хочу услышать, как ты врёшь.

— Благодарю за доверие.

— Не играй со мной.

Он шагнул ближе.

Я заставила себя не отступить. Хотя тело Милены хотело. Очень хотело. В нём жила память страха перед большими мужскими руками, перед резким голосом, перед дверями, которые закрываются снаружи.

Но я была не только этим телом.

— После горячки люди меняются, — сказала я.

— Повторяешь вчерашнее.

— Потому что это всё ещё удобное объяснение.

— Удобное — не значит верное.

— В вашем доме, как я заметила, верность объяснения никого особенно не тревожит. Главное, чтобы было тихо.

Его лицо стало жёстче.

— Осторожно.

— Я очень стараюсь.

— Нет. Ты стараешься понять, сколько можешь сказать до того, как тебя остановят.

Я замолчала.

Он опять был слишком близко.

Ратибор обошёл стол и остановился напротив меня. Между нами осталась только грубая деревянная поверхность с вонзившейся в неё тенью от ножевого следа.

— Настоящая Милена боялась поднять глаза. Плакала от каждого громкого слова. Не знала трав. Не знала, как держать руку на пульсе. Не спорила с князем в гриднице. Не говорила лекарю, что он дурак, даже когда он им был.

— Последнее было сложно удержать.

Он не улыбнулся.

— Кто научил тебя лечить?

— Люди, которые знали больше Ждана.

— Где?

— Далеко.

— Черноречье?

— Дальше.

— Южные земли?

— Гораздо дальше.

Он смотрел так, будто пытался вытянуть из меня правду силой взгляда.

— Кто послал тебя?

— Никто.

— Милена не стала бы такой сама.

— Возможно, Милене надоело умирать.

Тишина.

Я сама не ожидала, что скажу это.

Слова вышли из меня, но будто принадлежали не только мне. Может, телу. Может, той девушке, которая плакала всю дорогу в Стужин и боялась Святозара больше, чем собственного мужа. Может, она действительно где-то ещё была. Не живая, не мёртвая. И слушала.

Ратибор чуть склонил голову.

— Ты помнишь Святозара?

Я почувствовала, как тело среагировало раньше разума.

Пальцы похолодели.

Вот оно.

Не моя память. Но страх — настоящий.

Ратибор заметил.

Конечно заметил.

— Значит, это имя осталось.

— Я не обязана отвечать.

— В моём доме обязана.

— А если я не ваша?

Он подошёл ещё ближе.

— Гривна на твоей шее говорит обратное.

Я резко коснулась серебра.

Ошейник.

Вчера я подумала это случайно. Сегодня поняла окончательно.

— Железо и серебро не делают человека вашим.

— В этом мире делают.

— Тогда мир плохо устроен.

Ратибор посмотрел на меня почти с усталостью. Впервые. Будто я сказала что-то не дерзкое, а детское.

— Мир не устраивают, Милена. В нём выживают.

— Вы хорошо выжили?

На этот раз я поняла, что перешла грань.

Не по его лицу. По воздуху.

Он стал неподвижным.

— Не спрашивай о том, чего не сможешь удержать.

— Это угроза?

— Совет.

— От человека, который держит меня взаперти?

— От человека, который пока не отдал тебя тем, кто хотел бы узнать, почему его жена проснулась чужой.

Я замерла.

— Кто?

— Все.

Просто. Сухо. Без украшений.

Все.

Яромира. Ждан. Всеслава. Дружина. Черноречье. Волхвы. Слуги. Те, кто смеялся на пиру. Те, кто молчал.

Ратибор наклонился чуть ближе.

— Ты думаешь, я твой главный страх. Ошибаешься. Пока они боятся меня, они не трогают тебя. Пока.

Я ненавидела, что его слова звучали разумно.

— Тогда почему вы меня трогаете?

— Потому что ты принесла опасность к моей дочери.

— Опасность была в её чаше.

— Тихо.

— Нет.

Он стукнул ладонью по столу.

Не сильно. Но я всё равно вздрогнула.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь.

— Понимаю. Ребёнку дали настой. После него ей стало плохо. Надо выяснить, кто готовил, кто велел, кто приносил. Это не мистика. Не дурной знак. Не слабая кровь.

— Я сказал: тихо.

— Почему?

Он отвернулся.

Впервые за весь разговор.

И это было признанием.

— Потому что если в княжьем доме травят ребёнка, это не болезнь, — сказала я медленно. — Это заговор.

Ратибор молчал.

— А если заговор есть, значит, у него есть цель. И люди. И тот, кому выгодно, чтобы все называли это слабостью крови.

— Ты не произнесёшь этого за пределами этой комнаты.

— Я должна молчать?

— Да.

— Пока не умрёт кто-то ещё?

Он резко повернулся.

— Думаешь, правда спасает? Правда поднимает роды на роды. Правда открывает ворота врагу. Правда превращает детскую горячку в повод для резни.

— Неправда превращает убийство в привычку.

Его глаза потемнели.

Я услышала собственное дыхание. Слишком громкое. Слишком частое.

Но отступать уже было нельзя.

— В моём мире, — сказала я тише, — я видела, как люди прячут смерть за удобными словами. Несчастный случай. Болезнь. Сама виновата. Упала. Утонула. Сошла с ума. Слишком слабая. Слишком громкая. Слишком неудобная.

Ратибор не перебивал.

— А потом тело всё равно рассказывало правду. Синяк не появлялся сам. Яд не лился в рот без руки. Дверь не запиралась без ключа.

Он смотрел на меня уже иначе.

Не мягче. Нет.

Осторожнее.

— Что ты сказала?

Я поняла, что выдала слишком многое. Но слово уже ушло.

— Мёртвые не лгут, княже, — сказала я. — За них лгут живые.

Тишина стала тяжёлой.

Где-то снаружи хлопнула дверь. Далеко. Во дворе крикнули лошадь. Потом снова всё стихло.

Ратибор стоял очень прямо, но лицо его изменилось. На один короткий миг в нём мелькнула боль. Не злость. Не подозрение.

Боль.

Такая быстрая, что другой мог бы не заметить.

Я заметила.

Он подошёл ко мне почти вплотную.

— В этом доме, — сказал он низко, — мёртвые должны молчать.

— Потому что так удобнее живым?

— Потому что одно имя может стоить сотни жизней.

— Или потому что одно имя может назвать убийцу.

Его рука резко поднялась.

Я не успела отшатнуться.

Но он не ударил.

Он только коснулся пальцами моей гривны. Холодное серебро чуть сдвинулось на коже. Жест был почти невесомым, но власти в нём было больше, чем в крике.

— Ты не знаешь, что носишь.

— Объясните.

— Не сегодня.

— Конечно. Здесь вообще никто ничего не объясняет. Только запрещает.

— Запреты сохраняют жизнь.

— Первым четырём тоже сохранили?

И вот теперь я увидела настоящий гнев.

Не вспышку. Не шум.

Лёд.

Ратибор отпустил гривну.

— Не произноси имён моих жён.

— Я не называла имён.

— Не приближайся к ним даже мыслью.

— Почему?

— Не знаешь, какая кровь за ними стоит.

Он отошёл к двери и ударил кулаком в створку. Снаружи тут же отозвались шаги.

Перед тем как выйти, он обернулся.

— Ясну ты увидишь только с моего дозволения. Настои ей больше не дадут без моего слова. Ждана я спрошу сам.

Это было почти признание моей правоты.

Почти.

— А меня? — спросила я.

— Тебя?

— Вы тоже спросите сами?

Он посмотрел на меня долго. Опять так, будто перед ним не женщина, а загадка с острыми краями.

— Уже спрашиваю.

Дверь открылась. Вошёл Добрыня.

Ратибор вышел, но на пороге остановился.

— И ещё, Милена.

Я подняла голову.

Он впервые произнёс это имя так, будто проверял его на вкус.

— Пока ты в моём доме, не забывай: иногда живые лгут не потому, что хотят скрыть убийцу.

Пауза.

— А потому что боятся разбудить то, что хуже убийцы.

Дверь закрылась.

Засов лёг снаружи.

Я осталась одна посреди дальнего терема. С холодной гривной на шее, с чужим именем и с новым знанием, от которого было не легче, а страшнее.

Ратибор не поверил мне.

Но и Ждану он больше не верил полностью.

А значит, в этом доме что-то уже сдвинулось.

Пусть на волосок.

Пусть опасно.

Но мёртвые, кажется, начали говорить.