После разговора с Яромирой я поняла две вещи.

Первая: в этом доме правила не защищали людей. Они защищали тишину.

Вторая: если Ясне снова дадут тот настой, ребёнок может не проснуться.

И с этим я уже не могла просто сидеть в дальнем тереме и ждать, пока кто-нибудь решит, жива я сегодня или нет.

Малуша принесла мне ужин ближе к вечеру. На деревянном подносе стояла миска с кашей, кусок хлеба, солёный огурец и кружка с тёплым питьём. Я сразу взяла кружку.

— Кто наливал?

Малуша устало вздохнула.

— Я.

— Откуда брала?

— Из общего кувшина на кухне.

— Кто заваривал?

Она села на край лавки и посмотрела на меня с тоской.

— Госпожа, я теперь перед каждой чашей должна родословную трав спрашивать?

— Желательно.

— На кухне меня за это Дуня половником огреет.

— Тогда начни с малого. Спроси, кто готовил настой для Ясны.

Малуша замерла.

— Вы же слышали княгиню Яромиру. Вам нельзя приближаться к княжне.

— Я и не приближаюсь. Я приближаюсь к настою.

— Это почти хуже.

— Зато настой не может приказать бросить меня в снег.

— Вы не знаете наши настои.

Я посмотрела на неё.

Малуша опустила глаза, но всё же тихо сказала:

— Дуня принесла. Так княжна говорила.

— Дуня готовит?

— Дуня на кухне всем ведает. Но травы берёт не сама. Их Ждан Лекарь держит. Иногда Всеслава ключ даёт. Иногда травницы приносят.

— То есть настой мог пройти через четыре пары рук.

— Через больше, — мрачно сказала Малуша. — У нас в тереме у чаши длинная дорога.

Я запомнила фразу.

У чаши длинная дорога.

В моём мире это называлось цепочкой доступа. Кто мог взять препарат. Кто мог подменить дозу. Кто видел. Кто подписал. Кто сделал вид, что не видел.

Здесь не было журналов, камер, анализов и лаборатории.

Но были люди.

А люди в любом веке ошибались одинаково: говорили лишнее, боялись не вовремя, прятали глаза.

— Мне нужно на кухню, — сказала я.

Малуша вскочила.

— Нет.

— Да.

— Вам нельзя.

— Мне многое нельзя. Я уже привыкла.

— Не привыкли. Вы каждый раз делаете вид, что привыкли, а потом говорите то, после чего у меня сердце падает.

— Значит, пойдёшь со мной и будешь ловить сердце.

Она смотрела на меня почти с отчаянием. Потом вдруг сказала:

— Вас не выпустят.

Я подошла к двери и постучала.

Снаружи отозвался караульный:

— Чего?

— Княгине нужна горячая вода.

— Зови девку.

— Девке нужна помощь. Княгиня после горячки. Питьё остыло.

За дверью помолчали.

— Сейчас скажу.

Малуша смотрела на меня круглыми глазами.

— Вы врёте княжьей страже.

— Я прошу горячую воду. Это не ложь.

— Вы хотите выйти.

— А это уже надежда.

Ждать пришлось недолго. Вместо караульного дверь открыл молодой дружинник, которого я видела вчера в гриднице. Светловолосый, с лёгкой улыбкой и слишком внимательными глазами. На вид — почти беззаботный. Но в этом доме беззаботные долго не жили.

— Княгине горячей воды? — спросил он.

— И пройти к кухне.

— Вода сама дорогу сюда найдёт.

— А я хочу увидеть, откуда она идёт.

Он улыбнулся шире.

— Опасное желание. У нас в Стужине вода часто идёт мимо тех мест, куда лучше не смотреть.

Малуша тихо пискнула:

— Любомир…

Значит, это он.

Любомир Быстрый. Молодой дружинник. Тот самый, который умел улыбаться так, будто уже знает конец разговора.

— Князь велел держать меня под замком? — спросила я.

— Князь велел, чтобы вы не умерли.

— Тогда горячая вода и еда входят в приказ.

— Хитро.

— Практично.

Он склонил голову, будто оценивал ход в игре.

— До кухни провожу. Только недолго. И без разговоров с лишними людьми.

— Кто здесь лишний?

Любомир усмехнулся.

— Обычно тот, кто ещё жив.

Малуша схватила меня за рукав, но я уже вышла.

Коридоры главного двора вечером были другими. Днём они казались тесными, полными глаз и запретов. Теперь — тёмными, пахнущими дымом, капустой, мокрой шерстью и усталостью. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина ругалась шёпотом. За стеной смеялись мужчины. Дом жил так, будто ничего страшного в нём не происходило.

Именно это пугало больше всего.

Кухня оказалась большой, жаркой и шумной. После холодного дальнего терема я на миг почти ослепла от огня. В печах пылали поленья. На крюках висели котлы. Женщины месили тесто, резали репу, носили воду. Пар стоял такой плотный, что лица казались размытыми.

— Дуня! — позвала Малуша.

Из-за стола выглянула широкая женщина с красными руками и быстрыми глазами.

— Чего тебе?

Потом увидела меня.

И сразу перестала быть просто кухонной работницей.

Поклонилась неловко, но достаточно глубоко.

— Княгиня.

— Мне нужна вода, — сказала я. — И ответ.

Дуня метнула взгляд на Любомира.

Тот прислонился к косяку и сделал вид, что ему скучно.

— Какой ответ?

— Кто готовил утренний настой для княжны Ясны?

На кухне стало тише.

Не полностью. Ножи продолжали стучать. Котлы — булькать. Но люди начали слушать.

Дуня вытерла руки о передник.

— Я принесла, как велено было.

— Кем?

— Жданом Лекарем.

— Он сам дал эту смесь?

— Его мальчишка принёс.

— Какой мальчишка?

— Устин. При лекаре бегает.

— Ты заваривала?

— Я.

— Одна?

— А кто ж ещё? У меня рук своих хватает.

— В мешочке была только одна смесь?

Дуня нахмурилась.

— Княгиня, я грамоте не учена, травы по именам не зову. Что дали, то и заварила.

— Покажи, где заваривала.

Любомир тихо сказал:

— Княгиня, вы обещали недолго.

— Я не обещала.

— Тогда я ошибся.

— Бывает.

Дуня отвела меня к дальнему столу, где стояли кувшины, пучки трав, деревянные чашки. Я наклонилась. Запахи смешивались, но горький корень я уже знала. Он был здесь. Слабый, едва заметный.

— Остатки есть?

Дуня колебалась.

— Может, в котелке на дне.

— Покажи.

Она достала маленький глиняный сосуд. На стенках прилипли тёмные частицы. Я провела пальцем по краю, понюхала.

Да.

Тот самый запах.

— Это обычная сонная смесь? — спросила я.

Дуня пожала плечами.

— Княжне и раньше давали. Только слабее.

Я резко посмотрела на неё.

— Раньше?

— Ну… когда плохо спала.

— Кто велел?

— То Ждан, то Всеслава. Иногда княгиня Яромира. У ребёнка сны дурные, весь терем знает.

Я осторожно растёрла тёмную крупинку между пальцами.

Сухая. Волокнистая. Корень.

— Этот запах был всегда?

Дуня замялась.

Вот оно.

— Не всегда, — сказала она наконец. — Сегодня горче вышло. Я ещё подумала: переборщил Устин. Да кто меня слушать будет?

— Ты говорила кому-нибудь?

— С ума сошла? Лекарю говорить, что он трав не знает? Он меня потом от каждой котомки отгонит. А мне кормить людей надо.

Сзади послышался голос:

— Княгиня.

Ждан Лекарь стоял у входа на кухню.

Вид у него был такой, будто он застал меня не за котелком, а над телом с ножом.

— Княжья жена теперь по кухне травы нюхает?

Дуня сразу отступила. Женщины у печей опустили глаза. Любомир перестал улыбаться, но всё ещё не вмешивался.

Я вытерла пальцы о чистый край ткани.

— Хотела понять, что пила Ясна.

— Князь велел мне этим заняться.

— А ребёнку стало плохо после вашего настоя.

Он подошёл ближе.

— Ты повторяешь это слишком громко.

— Потому что никто не слышит, когда тихо.

Ждан покраснел.

— Ты была в забытьи три дня, княгиня. Не знаешь своего дома, не помнишь людей, путаешь слова. А теперь лезешь в лекарское дело.

— Именно потому, что путаю слова, я смотрю на следы.

— Какие следы?

Я показала на сосуд.

— Смесь сегодня была крепче. Дуня это заметила. Ясна почувствовала. И только вы называете это слабой кровью.

Дуня побледнела.

— Госпожа…

Ждан резко повернулся к ней:

— Ты это сказала?

Дуня сжалась.

— Я только…

— Она сказала правду, — перебила я.

Ждан посмотрел на меня почти с ненавистью.

— Правда? Твою правду в этом доме ещё проверить надо. Может, это ты подменила смесь. Пришла, вынюхала, нашла удобные слова. Кто знает, что черноречская жена принесла в рукавах?

Любомир наконец оттолкнулся от косяка.

— Полегче, лекарь.

Ждан не сразу, но замолчал.

— Князь узнает, — сказал он мне тихо. — Что его жена ходит по кухне и мутит людей.

— Пусть узнает.

— Смелость после горячки?

— Нет. Привычка не молчать, когда ребёнок чуть не умер.

— Осторожнее с такими словами. В этом доме от них пахнет колдовством.

Он развернулся и вышел.

Только после этого кухня снова задышала. Кто-то тихо охнул. Кто-то принялся слишком громко стучать ножом. Дуня смотрела на меня с ужасом.

— Зря вы меня впутали, госпожа.

— Ты ничего не сделала плохого.

Она усмехнулась коротко и горько.

— У нас за это не всегда наказывают.

Любомир подошёл ближе.

— Всё? Или ещё решите обыскать лекарскую сумку?

— Есть такая мысль.

— Не сегодня.

— Почему?

Он наклонился ко мне и сказал почти весело, но глаза у него были серьёзные:

— У нас вопросы живут недолго, княгиня. Особенно те, что ходят без охраны.

— Это предупреждение?

— Добрый совет.

— В этом доме все советы звучат как угроза.

— Потому что добрые люди у нас редко доживают до старости.

Он взял со стола кувшин с горячей водой и протянул Малуше.

— Вы хотели воду. Вода есть. Теперь обратно.

Я поняла: спорить бесполезно. Пока.

Мы вышли из кухни. В коридоре было прохладнее, и я вдруг почувствовала, как сильно устала. Колени дрожали. Пальцы всё ещё пахли горьким корнем.

Малуша несла кувшин, будто в нём была не вода, а моя последняя надежда.

На полпути нас догнала Дуня.

Она шла быстро, но остановилась на расстоянии, положенном между кухонной женщиной и княжьей женой.

— Госпожа.

Любомир обернулся.

— Дуня.

— Я на миг.

Он внимательно посмотрел на неё, потом сделал вид, что поправляет ремень у ножа. То есть дал миг.

Дуня подошла ближе и заговорила так тихо, что я едва услышала:

— Такой горький корень… его не только княжне давали.

Я замерла.

— Кому?

Дуня сглотнула.

— Первой княгине. Добраве Светлой. После родов. Всё говорили — для сил.

У меня похолодели руки.

Добрава.

Первая жена.

Мать Ясны.

— Кто велел? — спросила я.

Дуня быстро оглянулась.

— Тогда я молодой была. Не всё помню.

— Дуня.

Она посмотрела мне прямо в глаза. В её лице было не желание сплетничать. Страх.

— Ждан носил. А ключи от трав держала не кухня.

Она отступила.

— Больше я ничего не говорила.

И ушла, будто её и не было.

Любомир медленно повернулся ко мне.

— Вот теперь, княгиня, вам точно пора обратно.

— Почему?

Он больше не улыбался.

— Потому что вы только что наступили не на вопрос.

Пауза.

— На могилу.