После ухода Всеславы в дальнем тереме стало ещё тише.

Не спокойнее — именно тише. Будто дом прислушивался, не сказала ли я лишнего. Малуша ходила по комнате на цыпочках, хотя половицы всё равно предательски скрипели. Она принесла жидкую кашу, кусок хлеба и тёплый травяной отвар, на который я посмотрела с таким выражением, что девочка сразу отодвинула чашу.

— Это просто мята, госпожа.

— Просто мята здесь тоже может оказаться последним, что человек выпил.

Малуша побледнела.

— Я сама заваривала.

Тогда я взяла чашу, понюхала, сделала маленький глоток и заставила себя не морщиться. Горьковато, но терпимо. Не яд. По крайней мере, не очевидный.

— Спасибо.

Малуша будто не сразу поняла, что я сказала. Потом кивнула и быстро отвернулась к печи.

Я сидела на лавке, ела кашу и пыталась собрать в голове то, что уже знала.

Меня звали Миленой Черноречской. Я была пятой женой князя. Первые четыре исчезли, умерли или были стёрты из разговоров. Четвёртая, Огнеслава, оставила мне гребень и бересту. Всеслава знала больше, чем говорила. Ратибор видел слишком внимательно. Малуша боялась всех.

Картина была плохая.

Но хотя бы уже картина.

За дверью раздался тихий шорох.

Малуша резко обернулась.

— Это не караульные, — прошептала она.

Шорох повторился. Потом кто-то очень осторожно скребнул по дереву.

Я поднялась.

— Кто там?

Тишина.

Малуша подбежала к двери, прижалась ухом, потом отшатнулась.

— Госпожа, не надо открывать.

— Почему?

— Потому что если бы это было можно, постучали бы громко.

Логично. В этом доме даже стук имел статус.

Но скрежет повторился — тонкий, упрямый. Не мужская рука. Скорее детская.

Я подошла к двери.

— Открой.

— Госпожа…

— Если там убийца, он слишком маленький и не умеет правильно угрожать.

Малуша испуганно перекрестилась, но засов подняла.

Дверь приоткрылась на ладонь. В щель сначала просунулась маленькая рука в меховой рукавичке. Потом круглое бледное лицо. Потом вся девочка, лет семи, в тёмной шубке, с выбившимися из-под платка светлыми прядями.

Она вошла быстро, как мышь, и сама закрыла за собой дверь.

Малуша ахнула:

— Княжна!

Я замерла.

Княжна.

Дочь Ратибора.

Девочка посмотрела на Малушу серьёзно, почти по-взрослому.

— Не кричи. Если услышат, скажу, что ты меня не видела.

— Так не поверят же!

— Тогда скажу, что ты плакала и не могла меня остановить.

Малуша открыла рот, но слов не нашла.

Я невольно улыбнулась.

Девочка перевела взгляд на меня. Улыбка сразу стала неуместной.

Глаза у неё были светлые, внимательные и очень усталые для ребёнка. Дети так не смотрят, если их мир безопасен.

— Ты пятая? — спросила она.

Малуша застонала:

— Княжна Ясна…

— Что? Все так говорят. Только не при ней.

Я опустилась на лавку, чтобы не нависать над девочкой.

— Меня зовут Милена.

Она подумала.

— Раньше ты плакала.

— Раньше я многое делала иначе.

— А теперь не плачешь?

— Пока нет.

Ясна подошла ближе. Не смело, но и не совсем пугливо. Так подходят к собаке, которая может укусить, но очень интересно посмотреть.

— Батюшка сказал, сюда нельзя ходить.

— И ты пришла.

— Потому что если нельзя, значит, там что-то важное.

Я посмотрела на Малушу.

— Умная у вас княжна.

— Очень, — прошептала Малуша. — Оттого всем страшно.

Ясна услышала и нахмурилась.

— Мне не страшно.

Но рука её сжала край шубки.

— Зачем ты пришла? — спросила я.

Девочка посмотрела на балку с зарубками. Потом на сундук. Потом на меня.

— Хотела увидеть, какая ты.

— И какая?

— Не такая.

— Как кто?

Она пожала плечами.

— Как те.

В комнате стало холоднее.

Малуша быстро подошла к печи и принялась поправлять поленья, хотя поправлять там было нечего.

— Ты помнишь прежних жён? — спросила я осторожно.

Ясна задумалась.

— Одну.

— Которую?

— Тихую. Она мне птицу вышила. Потом её увели сюда.

Огнеслава.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И что потом?

Ясна посмотрела на дверь.

— Потом бабушка сказала, что о ней не говорят.

Бабушка. Яромира.

Конечно.

Девочка вдруг шагнула ближе и спросила совсем тихо:

— Вы тоже уйдёте?

Я не сразу ответила.

Вопрос был детский. Но попал точно туда, где больно. Потому что я сама не знала, останусь ли. Не знала, хочу ли. Не знала даже, жива ли где-то Александра Морозова или от неё осталось только сознание в чужом теле.

— Не знаю, — честно сказала я.

Ясна кивнула, будто ожидала именно этого.

— Все говорят «нет», а потом уходят. Вы хоть не соврали.

Я хотела что-то ответить, но девочка вдруг покачнулась.

Сначала едва заметно. Потом сильнее.

— Княжна? — Малуша бросилась к ней.

Ясна прижала руку к животу.

— Жарко.

Лицо её побледнело слишком быстро. На лбу выступили капли пота. Губы потеряли цвет.

Я встала резко.

— Что она ела?

Малуша испугалась:

— Не знаю.

— Пила?

Ясна попыталась отмахнуться, но рука дрожала.

— Настой. Ждан велел. Для сна.

— Когда?

— Утром.

— Сколько?

— Чашку.

Я присела перед ней, взяла её за запястье. Пульс частый, неровный. Кожа холодная, влажная. Зрачки расширены. Дыхание сбивчивое.

Не похоже на обычную слабость.

— Малуша, воду. Чистую. Быстро.

— Сейчас.

— И никакого настоя больше. Поняла?

— Да.

Ясна попыталась вырвать руку.

— Не надо. Если узнают, что я здесь…

— Узнают, если ты упадёшь у меня на полу.

— Батюшка рассердится.

— Пусть сначала попробует рассердиться на меня. У него уже хорошо получается.

Девочка слабо моргнула.

— Ты странная.

— Это сейчас не самое страшное.

Я уложила её на лавку и расстегнула ворот шубки. Ясна дышала тяжело. На шее и под подбородком появилась мелкая красная сыпь.

Аллергия? Реакция на траву? Или токсическая смесь?

Без лекарств, без сорбентов, без нормальных инструментов — почти голыми руками.

Прекрасно.

— Малуша!

Она подала ковш.

— Вода из кувшина?

— Да.

— Кипячёная?

Малуша замерла.

— Какая?

Я стиснула зубы.

— Позже объясню. Дай сюда.

Я смочила край чистой ткани, протёрла Ясне лицо, заставила сделать несколько маленьких глотков. Девочка закашлялась, но вода прошла.

— Не давай ей спать, — сказала я Малуше. — Говори с ней.

— О чём?

— О чём угодно.

Малуша наклонилась к девочке:

— Княжна, помните, как вы вчера котёнка в житнице нашли?

— Он не котёнок, — прошептала Ясна. — Он мышелов.

— Вот, мышелов. Очень важный зверь.

Я приподняла рукав девочки. Тонкая детская рука. На внутренней стороне запястья — старый след от привязки или браслета. И свежая маленькая царапина. Неопасная. Но рядом кожа покраснела сильнее.

— Где настой?

— В моей горнице, — прошептала Ясна.

— Кто дал?

— Дуня принесла. Сказала, Ждан велел.

Имя лекаря легло в памяти отдельным камнем.

За дверью послышались быстрые шаги.

Малуша вскочила.

— Услышали!

Дверь распахнулась.

Вошёл мужчина с аккуратной бородой, в тёмной одежде, с кожаной сумкой через плечо. За ним — двое слуг и караульный. Мужчина одним взглядом охватил комнату: я у лавки, Ясна бледная, Малуша с мокрой тряпкой в руках.

Его лицо стало жёстким.

— Что ты делаешь с княжной?

— Помогаю ей дышать.

— Отойди.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро.

Мужчина замер. Видимо, он не привык, что женщины говорят ему «нет».

— Я Ждан, княжий лекарь.

— Тогда вы должны были заметить, что ваш настой ей не подходит.

Он побледнел от злости.

— Ты, девка черноречская, будешь учить меня лечить?

— Если ребёнок после вашего лечения падает в обморок — да.

Малуша закрыла глаза, как человек, который уже мысленно простился с жизнью.

Ждан шагнул ко мне, но Ясна слабо сказала:

— Не кричи.

Он сразу изменился. Наклонился к ней, голос стал мягче:

— Княжна, кто велел тебе идти сюда?

— Никто.

— Она дала тебе что-нибудь?

Я поняла, куда он ведёт.

— Не смейте.

Ждан поднял на меня глаза.

— Что?

— Не смейте говорить, что это я.

— А кто? — холодно спросил он. — Ты была с ней одна.

— При Малуше.

— Служанка скажет то, что велит госпожа.

Я медленно встала.

— У неё сыпь, частый пульс, холодный пот и слабость после настоя, который дали утром. Если вы сейчас потратите время на обвинения, а не на помощь, это будет уже не ошибка. Это будет преступление.

Он не понял всех слов. Но смысл понял.

И возненавидел.

Снаружи раздался такой удар двери о стену, что Малуша вскрикнула.

В комнату вошёл Ратибор.

Не вошёл — ворвался.

Мех на плечах, снег на сапогах, лицо каменное. За ним появился Добрыня Каменный и ещё двое дружинников. В маленькой комнате сразу стало тесно и трудно дышать.

Ратибор увидел Ясну на лавке.

Потом меня рядом с ней.

И всё в нём словно застыло.

— Что здесь было?

Никто не ответил.

Ясна попыталась подняться.

— Батюшка…

— Лежать.

Одно слово. Не громкое. Но девочка тут же замерла.

Ратибор подошёл к лавке. На миг его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Только глаза. В них мелькнул такой страх, что я почти не успела его заметить.

Потом он снова стал князем.

— Кто привёл её сюда?

— Она сама пришла, — сказала я.

— Я спрашивал не тебя.

— А отвечаю я, потому что остальные боятся.

Добрыня шумно втянул воздух. Ждан отвернулся с выражением человека, который уже видит мою казнь.

Ратибор медленно повернул голову ко мне.

— Ты опять забываешь, где стоишь.

— Нет. В комнате, где ребёнку плохо.

Я показала на чашу с водой.

— Ей нужен покой, вода маленькими глотками и чтобы никто больше не давал ей утренний настой, пока не станет ясно, что в нём было.

— Настой? — Ратибор посмотрел на Ждана.

Тот сразу поклонился.

— Княже, я давал обычное средство для сна. Слабое. Детское. А что здесь делала княгиня Милена с вашей дочерью — надо спросить у неё.

Вот и всё.

Стрела выпущена.

Ратибор шагнул ко мне.

Малуша тихо всхлипнула. Ясна попыталась что-то сказать, но закашлялась. Я удержалась, чтобы не обернуться к ней сразу. Нельзя показывать спину разъярённому князю. Даже если внутри всё требовало вернуться к ребёнку.

— Я не давала ей ничего, кроме воды, — сказала я. — И не трогала бы, если бы она не начала терять сознание.

— Почему я должен тебе верить?

— Не должны. Проверьте настой.

— Ты слишком легко говоришь о проверках для женщины, которую вчера велели не выпускать из дальнего терема.

— Потому что смерть не спрашивает, где кому велели сидеть.

Тишина стала острой.

Ратибор смотрел на меня. Очень близко. Я видела шрам у него на скуле, тёмную щетину, снег, тающий на вороте. От него пахло морозом, кожей и железом.

Он вынул нож.

Малуша ахнула.

Но князь не ударил.

Он резко вонзил нож в край стола рядом с моей рукой. Лезвие вошло в дерево почти без звука.

— Слушай меня, пятая жена, — сказал он тихо. — Если с моей дочерью что-то случится, ты не доживёшь до заката.

Я посмотрела на нож.

Потом на Ясну. Девочка лежала бледная, с закрытыми глазами, но дышала ровнее.

Потом снова на Ратибора.

— Тогда нам обоим выгодно, чтобы она выжила, княже.

Его глаза сузились.

Я положила ладонь на стол рядом с ножом. Пальцы дрожали, но я не убрала руку.

— А теперь либо убейте меня, либо дайте мне помочь вашему ребёнку.