Утро началось с того, что я забыла, как должна выглядеть замужняя женщина.

Я проснулась от холода и тонкого серого света, пробравшегося в щель у окна. Печь давно погасла. В комнате пахло золой, сыростью и старым деревом. Малуша спала у двери, свернувшись на лавке под тонкой шубкой, и даже во сне держала руку возле пояса — там, где вчера была костяная шпилька.

Караульные за дверью сменились. Я слышала другие голоса. Один кашлял. Второй топал ногами, прогоняя холод.

Я осторожно села.

Тело Милены болело так, будто его долго били, потом бросили в снег, потом снова вернули в постель и велели вести себя прилично. Голова была тяжёлая, но уже не кружилась так сильно. Это радовало.

Меньше радовало другое.

Я всё ещё была здесь.

Дальний терем. Стужин-град. Пятая жена князя Ратибора Волчьего. Женщина, которой кто-то оставил под полом гребень и бересту с предупреждением.

Я посмотрела на балку.

Четыре зарубки. Пятая начатая.

Вчера ночью мне казалось, что я не усну. Что буду сидеть у печи до рассвета, слушать шаги, ждать, когда засов поднимется и в комнату войдёт тот, кто приходил за Огнеславой.

Но тело оказалось слабее страха. Я уснула почти сидя, с мыслью: если утром проснусь, значит, день уже выигран.

Проснулась.

Пока.

Я опустила ноги на пол, встала и сразу пожалела. Пол был ледяной. Я сделала шаг к печи, потом к двери, потом к окну. Хотела отодвинуть ткань и посмотреть наружу, но волосы упали на лицо. Длинные, тёмно-русые, спутанные после сна.

Я машинально собрала их руками и перекинула через плечо.

За спиной раздался сдавленный писк.

Малуша сидела на лавке с круглыми глазами.

— Что? — спросила я.

Она вскочила так резко, что шубка упала на пол.

— Госпожа! Волосы!

— Что волосы?

— Нельзя так!

— Как?

Малуша подлетела ко мне и почти силой потянула к лавке.

— Садитесь. Быстро. Пока никто не вошёл.

— Малуша, у меня не чума на голове.

— Хуже, — прошептала она и стала торопливо собирать мои волосы. — Вы жена князя. Замужняя женщина не ходит с простыми волосами. Только перед мужем. Или в горе. Или когда… когда уже всё равно.

Она не договорила.

Я посмотрела на её руки. Девушка ловко заплетала, укладывала, прятала пряди под ткань. Для неё это было не украшение. Защита. Правило. Граница.

Я вспомнила вчерашний пир, десятки глаз, красное платье и голос Ратибора: «Эту — в дальний терем».

— Получается, если я выйду без платка, все решат, что я либо бесстыжая, либо безумная?

— Или ведьма.

— Отличный выбор.

— Не шутите так.

Она сказала это тихо, но резко. И я замолчала.

Здесь шутки могли стоить слишком дорого. Не мне одной. Ей тоже.

Малуша закрепила головной убор, отступила на шаг и оглядела меня.

— Теперь можно.

— Можно что?

— Дышать.

Я усмехнулась.

Она не улыбнулась.

Потом началось обучение жизни заново.

Нельзя самой открывать дверь, если за дверью мужчина.

Нельзя первой спрашивать у старших женщин.

Нельзя садиться, пока не велят.

Нельзя пить из чужой чаши, но нельзя и отказываться слишком явно.

Нельзя ходить без пояса.

Нельзя называть князя «он», если рядом чужие.

Нельзя говорить «я хочу».

— А что можно? — спросила я минут через десять.

Малуша задумалась.

— Молчать.

— Богатый выбор.

Она покосилась на дверь.

— Госпожа.

— Всё, молчу.

Я продержалась почти полминуты.

— Малуша.

— Да?

— Что ты знаешь обо мне? О Милене.

Девушка сразу стала собирать с лавки вчерашнее платье, хотя оно и так лежало ровно.

— Немного.

— Расскажи немного.

— Вы из Черноречья.

— Это я слышала. Что это за место?

— Южнее. Там река тёмная, берега глинистые. Люди у них богатые, гордые. Ваш род сильный. Боярин Борислав Черноречский вас сюда отдал.

— Отдал?

Малуша сглотнула.

— В жёны.

— Меня спрашивали?

Она посмотрела на меня так, будто вопрос сам по себе был странным.

Я поняла.

Не спрашивали.

— Милена хотела этого брака?

Малуша долго молчала. Потом подошла к сундуку, достала чистую рубаху и тихо сказала:

— Госпожа плакали всю дорогу.

В груди неприятно сжалось.

Не моя боль. Не моя память. Но тело отозвалось — тяжёлым, мутным страхом, будто где-то глубоко оно помнило дорогу, сани, чужие руки, холод, плач, который нельзя остановить.

— Она боялась князя?

— Все боятся князя.

— Не уходи от ответа.

Малуша опустила рубаху на лавку.

— Я не знаю, кого вы больше боялись. Князя или своих.

Я медленно повернулась к ней.

— Своих?

Она сразу пожалела.

— Я лишнее сказала.

— Нет. Ты сказала важное.

— Госпожа, пожалуйста…

— Малуша. Милена боялась кого-то из Черноречья?

Девушка молчала.

За дверью кашлянул караульный.

Мы обе замерли.

Шаги не приблизились. Разговор за дверью продолжился. Я подошла к Малуше ближе и сказала едва слышно:

— Я ничего не помню. Если ты не расскажешь, я могу сделать ошибку. А за мои ошибки, как я понимаю, могут наказать не только меня.

Это подействовало.

Малуша побледнела, но кивнула.

— Был с вами один. Святозар. Сын боярина Борислава. Вы, когда его имя слышали, вся белели. А он улыбался. Всегда улыбался.

— Брат?

— Может, двоюродный. Я не знаю родов ваших. Но он говорил с вами так, будто имел право.

Я запомнила имя.

Святозар.

Человек, которого боялась настоящая Милена.

Ещё одно имя в этом доме, где каждый страх имел владельца.

— Он здесь?

— Не сейчас. Но Черноречские люди должны прийти к князю. Из-за вас. Из-за мира.

— Из-за моего брака.

— Да.

Я подошла к окну и осторожно отодвинула ткань. На дворе уже светало. Снег был истоптан. У ворот стояли двое дружинников. Один поднял голову и посмотрел прямо на окно дальнего терема.

Я отпустила ткань.

— Значит, я не жена. Я печать на договоре.

Малуша нахмурилась.

— Печать?

— Вещь, которой скрепляют чужие решения.

Она ничего не сказала. Значит, я попала точно.

В дверь постучали.

Не грубо, но уверенно. Не как караульный. Как человек, который привык, что ему открывают.

Малуша испуганно расправила на мне плат, проверила пояс, потом бросилась к двери.

— Кто?

— Всеслава.

Имя прозвучало спокойно. Даже мягко. Но Малуша побледнела сильнее, чем при имени князя.

Она быстро отодвинула внутренний засов. Внешний подняли с другой стороны.

Дверь открылась.

На пороге стояла женщина лет сорока. Крепкая, широкая в кости, в тёмной одежде без лишних украшений. Лицо простое, но взгляд такой, что сразу становилось понятно: эта женщина знает, где в доме лежат не только ключи, но и чужие тайны.

На поясе у неё действительно висела связка ключей. Много. Железные, медные, маленькие, большие. Они тихо звякнули, когда она вошла.

— Княгиня проснулась, — сказала Всеслава.

Не вопрос.

Я кивнула.

— Как видите.

Она посмотрела на меня. Сначала на лицо. Потом на плат. На пояс. На руки. На брачные узоры. На лавку, на печь, на сундук. Её взгляд задержался на доске возле сундука.

Совсем ненадолго.

Но я заметила.

И она заметила, что я заметила.

— Ночь прошла тихо? — спросила Всеслава.

Малуша открыла рот, но я ответила первой:

— Если не считать волков.

— Волки за стеной. Они княжьего дома не касаются.

— Повезло им.

Малуша за моей спиной перестала дышать.

Всеслава медленно перевела взгляд на меня.

— После горячки язык часто становится слабым. У вас, гляжу, наоборот.

— Болезнь странная.

— В этом доме странные болезни не любят.

Она подошла к сундуку и провела пальцами по замку.

— Ничего не трогали?

— А должна была?

— Вы здесь гостья.

— Я думала, жена князя.

— Жена князя особенно должна знать, что в доме есть вещи не для её рук.

Она сказала это ровно. Без угрозы. Но угроза была в каждом слове.

Я выдержала её взгляд.

— Мне придётся долго учиться.

— Придётся, — согласилась Всеслава. — Если время будет.

Малуша тихо выдохнула.

Я же почувствовала, как внутри поднимается уже знакомая злость. Здесь все говорили о моей смерти так буднично, будто обсуждали погоду, пироги или ключи от кладовой.

— Вы пришли проверить, жива ли я?

— В том числе.

— И как?

— Живы.

— Разочарованы?

Всеслава не улыбнулась.

— Я давно не разочаровываюсь в том, что всё равно случится.

На этот раз холод пошёл не от стен.

Она подошла ближе. От неё пахло железом, сухой тканью и дымом. Не травами, как от Варки. Не страхом, как от Малуши. Эта женщина пахла порядком.

— Запомните, княгиня, — сказала она тихо. — В дальнем тереме не кричат. Не стучат в дверь по ночам. Не зовут тех, кто не придёт. Не спрашивают о тех, чьи имена убраны из дома.

Я тоже понизила голос:

— А если всё-таки спросят?

Всеслава посмотрела на меня долго.

Очень долго.

— Тогда долго не живут.

Малуша тихо всхлипнула.

Я не отвела взгляд.

— Вы знали Огнеславу?

В комнате будто погас воздух.

Ключи на поясе Всеславы звякнули. Едва слышно. Её лицо не изменилось, но пальцы сжались.

— Малуша, — сказала она, не глядя на девушку. — Выйди.

— Но…

— Выйди.

Малуша посмотрела на меня. Я кивнула. Она медленно вышла за дверь, и засов снаружи не опустился. Видимо, присутствия Всеславы было достаточно вместо замка.

Мы остались вдвоём.

— Вы забыли свои страхи, княгиня, — сказала Всеслава. — Это плохо.

— Может, наоборот.

— Нет. Женщины, которые забывают страх, в княжьем доме быстро вспоминают боль.

Она обошла комнату. Проверила ткань у окна. Доски у печи. Лавку. Не суетилась. Не искала явно. Но я понимала: она осматривает, что изменилось за ночь.

Когда её взгляд снова скользнул к балке с зарубками, я спросила:

— Это вы их сделали?

Всеслава остановилась.

— Что?

— Зарубки.

Она подняла глаза к балке.

Молчание длилось долго.

— Нет.

— Но вы знаете, кто.

— В тереме много старого дерева. На нём много старых следов.

— Это не ответ.

— Это тот ответ, с которым можно прожить дольше.

Она направилась к двери.

Я не удержалась:

— Почему меня поселили именно сюда?

Всеслава взялась за ручку, но не открыла.

— Потому что князь велел.

— А на самом деле?

Она обернулась.

Её взгляд стал другим. Не мягче. Глубже. Будто на миг через ключницу посмотрела женщина, которая слишком много раз видела, как выносят тела.

— На самом деле, княгиня, вас поселили туда, где дом уже привык ждать.

— Чего?

— Конца.

Она открыла дверь.

Малуша стояла за порогом, бледная, с опущенной головой. Всеслава вышла, но у самого выхода остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Огнеслава тоже поначалу много смотрела по углам.

Я замерла.

Всеслава добавила:

— Потом стала смотреть в одну точку.

Ключи тихо звякнули.

Дверь закрылась.

На этот раз засов не опустили сразу. Но свободы от этого не стало больше.

Малуша вошла и посмотрела на меня почти с ужасом.

— Что вы ей сказали?

Я медленно повернулась к балке.

Четыре зарубки. Пятая начатая.

— Слишком мало, — ответила я. — Но, кажется, достаточно, чтобы она поняла: я буду спрашивать дальше.