В дальнем тереме было холоднее, чем на улице.

Снаружи хотя бы двигался ветер, трещали факелы, слышались голоса с княжьего двора. Здесь же холод стоял неподвижно. Он лежал в углах, прятался между досками, тянулся от стен к ногам, будто дом не был пустым — он просто очень давно перестал ждать живых.

Малуша вошла первой, держа лучину перед собой.

Огонёк дрожал. Свет цеплялся за стены, за низкие балки, за старую лавку у печи, за сундук под окном. Комната была не бедной — нет. На стене висела тканая дорожка, у печи стоял резной стул, на лавке лежала сложенная шкура. Но всё казалось чужим и брошенным. Как вещи человека, которого убрали слишком быстро.

— Здесь вы будете спать, госпожа, — сказала Малуша.

Она старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул.

Я обернулась к двери.

— А ты?

— Я… рядом. В сенях. Если княгиня позволит.

— Позволит?

Малуша опустила глаза.

— Так положено спрашивать.

Я устало усмехнулась.

— Малуша, если ты уйдёшь, я, кажется, просто не пойму, как здесь выжить до утра.

Она подняла на меня глаза — быстро, недоверчиво. Будто я сказала что-то неправильное, но очень нужное.

— Значит, останусь.

За дверью скрипнул снег. Мужчины, что довели нас сюда, поставили у входа караул. Я услышала глухой голос одного, потом смешок другого. Потом засов лёг в паз.

Снаружи.

Я медленно посмотрела на дверь.

— Нас заперли?

Малуша замерла у печи.

— Для вашей же безопасности.

— Обычно так говорят, когда хотят, чтобы человек не сопротивлялся.

— Госпожа…

— Не надо. Я поняла.

Я подошла к двери и дёрнула.

Тяжёлая. Настоящая. Не декорация. Засов снаружи держал крепко.

В груди снова поднялась паника. Я заставила себя отступить на шаг и вдохнуть. Один раз. Второй. Паника бесполезна. Паника сжигает кислород и мешает думать.

Я была врачом. Судебным медиком. Я умела смотреть на страшное, не отворачиваясь.

Просто раньше страшное лежало на столе.

А теперь стояло вокруг меня стенами.

— Печь можно растопить? — спросила я.

— Можно. Только дымит она.

— Пусть дымит. Хуже уже не будет.

Малуша бросилась к печи, как будто обрадовалась делу, за которое можно спрятаться. Присела, начала ловко складывать щепки, дуть на слабый огонь. Я осталась посреди комнаты и осмотрелась внимательнее.

Дальний терем.

Туда селят тех, кого нельзя выгнать и нельзя держать рядом.

Слова Малуши крутились в голове.

В таких местах всегда остаются следы. Люди могут вымыть пол, сменить ткань, выбросить одежду, запретить имя. Но полностью стереть человека сложно. Особенно если он умирал не тихо.

У стены стоял сундук. Тёмное дерево, железные накладки, замок. На крышке — вырезанные волчьи головы. Я присела рядом, провела пальцами по краю.

Пыль.

Но не везде.

На одной стороне крышки дерево было чище, будто кто-то недавно касался его руками. Ниже, на внутреннем углу, виднелись тонкие царапины. Не узор. Не случайный след. Параллельные линии, неровные, резкие.

Я знала такие следы.

Ногти.

— Малуша.

Девушка обернулась от печи.

— Этот сундук чей?

Она посмотрела на сундук и сразу отвела глаза.

— Был… здесь.

— Чей?

— Не знаю.

— Знаешь.

Малуша молчала.

Огонь в печи наконец занялся, но теплее не стало. Только запахло дымом и старой сажей.

Я провела пальцем по царапинам.

— Огнеславы?

Малуша вздрогнула так, будто я произнесла имя мёртвой прямо ей в ухо.

— Не говорите.

— Почему?

— Нельзя.

— Кто запретил?

Она прикусила губу.

— Все.

Я посмотрела на неё.

Девочка была напугана до прозрачности. Не притворялась, не играла. Она действительно боялась имени женщины, которой больше не было. Значит, имя опасно не для мёртвых. Для живых.

— Хорошо, — сказала я тише. — Не будем вслух.

Малуша кивнула, но к сундуку всё равно не подошла.

Я попыталась открыть крышку. Замок держал. Ключа не было.

— Где ключ?

— У Всеславы, должно быть.

— Кто это?

— Старшая ключница. Она всеми дверями в тереме ведает. И кладовыми. И сундуками.

Отлично.

Значит, если здесь что-то прятали, Всеслава либо знает, либо должна была знать.

Я поднялась. Голова тут же поплыла. Пришлось ухватиться за край лавки.

— Госпожа!

Малуша подбежала ко мне.

— Сядьте. Вы после горячки.

— Я после попадания в кошмар. Это другое.

— Что?

— Ничего.

Она помогла мне сесть у печи. Огонь стал ярче, и комната ожила. Теперь я видела больше.

На балке над лавкой были зарубки.

Пять коротких черт.

Не рядом, а через небольшие промежутки. Как отметки. Как счёт.

Я подняла руку.

— Это что?

Малуша проследила за моим взглядом и побледнела.

— Не знаю.

— Малуша.

— Правда не знаю.

Она знала не всё. Это чувствовалось. Она могла бояться, могла скрывать, но сейчас в её голосе было настоящее незнание.

Я подошла к балке ближе. Первая зарубка старая, почти почерневшая. Вторая чуть ниже. Третья глубже остальных. Четвёртая свежая, но уже затёртая сажей. Пятая…

Пятой не было.

Я прищурилась.

Нет. Была. Только не законченная. Неглубокий надрез, будто кто-то начал резать и не успел.

По коже прошёл холод.

— До меня здесь жили четыре женщины?

Малуша не ответила.

— И четвёртая умерла здесь?

Она сжала руки перед собой.

— Госпожа, я была тогда маленькой служкой при кухне. Я ничего не видела. Только слышала.

— Что?

Малуша посмотрела на дверь.

За ней стояли княжьи люди.

Я подошла к ней ближе и сказала почти беззвучно:

— Что ты слышала?

Её губы задрожали.

— Ночью она стучала. Не громко. Сначала будто просила. Потом… уже слабее. А утром сказали, что княгиня умерла от горячки.

Я медленно выдохнула.

Закрытая дверь. Женщина внутри. Стук ночью. Утром — смерть.

Слишком знакомо.

Слишком просто.

— Кто открыл утром?

— Не знаю.

— Кто нашёл тело?

— Не знаю.

— Кто приказал молчать?

Малуша закрыла глаза.

— Госпожа, прошу вас.

Я замолчала.

Не потому что не хотела знать. Потому что девочка сейчас действительно могла сломаться. А мне нужен был не сломанный свидетель. Мне нужен был живой человек рядом.

— Хорошо. Пока хватит.

Снаружи донёсся глухой смех караульных. Потом один из них кашлянул. Потом снова тишина.

В тереме что-то скрипнуло.

Мы обе обернулись.

Звук шёл не от двери. Не от печи. От пола.

Я медленно посмотрела вниз.

Старые доски. Неровные, тёмные. У сундука одна была чуть светлее остальных. Почти незаметно, если не искать. Но я уже искала.

Я присела. Провела пальцами по щели.

Доска лежала неплотно.

— Малуша, дай нож.

Она испуганно замотала головой.

— У меня нет.

— Шпильку. Что угодно тонкое.

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

— Не надо.

— Надо.

Девушка колебалась, потом вытащила из-за пояса маленькую костяную шпильку. Я взяла её и попыталась поддеть доску. Пальцы дрожали от слабости, шпилька соскальзывала. Малуша стояла рядом так, будто ждала, что из-под пола вылезет мертвец.

Доска подалась не сразу.

Потом тихо скрипнула.

Я подняла её на пару пальцев и почувствовала запах.

Пыль. Сухое дерево. И ещё что-то — старое, горьковатое, почти травяное.

В щели лежал маленький свёрток.

Льняная тряпица, перевязанная нитью.

Я достала его.

Малуша зажала рот рукой.

— Госпожа…

— Тихо.

Я положила свёрток на колени и развязала.

Внутри был гребень.

Костяной, тонкой работы, с вырезанными птицами по краю. Один зубец сломан. На спинке — тёмное пятно, въевшееся в кость. Кровь? Старая краска? Настой? Нужно было бы проверить. Не здесь. Не сейчас.

Под гребнем лежала узкая полоска бересты.

Сердце ударило сильнее.

Я развернула её осторожно. Буквы были неровные, выцарапанные чем-то острым. Читать оказалось легче, чем я ожидала, будто память тела Милены сама подставляла смысл под знаки.

«Пятая, не верь тишине. В этом доме женщины кричат после смерти».

Комната будто отодвинулась.

Огонь в печи треснул. Малуша тихо всхлипнула.

Я перечитала строку ещё раз.

Пятая.

Не «кто найдёт». Не «сестра». Не «жена после меня».

Пятая.

Та, кто писала, знала, что будет пятая.

Знала, что я приду сюда.

Или что сюда приведут такую же женщину — запертую, слабую, удобную.

Я перевернула бересту.

На обратной стороне было вырезано одно слово.

Огнеслава.

Имя показалось горячим, хотя береста была холодной.

Малуша отступила к печи и прошептала:

— Матерь светлая…

Я сжала бересту в пальцах.

Страх никуда не делся. Он сидел под рёбрами, холодный и липкий. Но рядом с ним поднималось другое. Знакомое. Чёткое. То самое состояние, когда перед тобой тело, а вокруг все уже решили, что всё понятно.

Упала.

Утонула.

Сгорела от горячки.

Сбежала.

Умерла сама.

Я слишком хорошо знала эти слова. И слишком часто видела, что за ними прячется чужая рука.

— Малуша, — сказала я.

Она подняла на меня мокрые глаза.

— Никому. Ни слова.

— Но если найдут…

— Не найдут.

Я снова завернула гребень и бересту в ткань. Спрятала свёрток под матрас на лавке, потом передумала. Слишком очевидно. Подошла к печи, провела рукой по камням, нашла щель между глиной и стеной. Там было сухо. Сунула свёрток туда.

— Госпожа, — прошептала Малуша. — Зачем вам это?

Я посмотрела на незаконченный пятый надрез на балке.

— Потому что я хочу дожить до утра.

— А потом?

Снаружи опять завыли волки.

Далеко. Протяжно. Будто лес отвечал дому.

Я медленно повернулась к Малуше.

— А потом хочу понять, почему первые четыре не дожили.

Девушка побледнела, но не убежала. Только крепче обхватила себя руками.

В дверь ударили.

Один раз.

Мы обе вздрогнули.

— Княгиня! — крикнул караульный снаружи. — Жива?

Малуша смотрела на меня, не дыша.

Я подошла к двери. Не слишком близко. Так, чтобы голос звучал ровно.

— Передай князю, — сказала я, — что его пятая жена до утра пока не умерла.

За дверью повисла тишина.

Потом караульный хмыкнул.

— Пока?

Я посмотрела на тёмную комнату, на сундук со следами ногтей, на балку с четырьмя зарубками и пятой, начатой для меня.

— Пока, — ответила я.

И впервые с того момента, как очнулась в чужом теле, это слово прозвучало не как приговор.

А как обещание.