Ясна сидела на лавке, поджав босые ноги под себя.

Малуша укутала её в шаль, но девочка всё равно дрожала. Не от холода. После страха всегда холодно, даже если печь топят жарко. Варка поставила рядом тёплую воду и велела пить мелкими глотками. Яромира стояла у окна, прямая, как свеча, которая решила не гнуться даже на ветру.

На столе лежал обрывок ткани.

Тёмный. Обгорелый. С тонкой серебряной каймой.

Я положила рядом мокрый свёрток из бани: бересту Огнеславы, рубаху Рогнеды, дощечку с именами. И всё равно взгляд возвращался к маленькому куску рукава.

Потому что его помнила Ясна.

Не взрослые.Не слуги.Не те, кто привык врать из страха.

Ребёнок.

— Ясна, — сказала я тихо, садясь перед ней на корточки. — Я сейчас буду спрашивать. Если не помнишь — так и скажи. Не надо придумывать.

Она кивнула.

Слишком серьёзно для маленькой девочки.

— Ты говорила Малуше про ночь, когда умерла Добрава. Что именно ты помнишь?

Яромира закрыла глаза.

Не вмешалась.

Ясна долго смотрела на свои пальцы.

— Темно было.

— Где ты была?

— В своей колыбели. Нет… не в колыбели. Я уже ходила. Мне дали деревянного волка. Я с ним спала.

Варка тихо выдохнула.

Рогнедин волчонок лежал сейчас в свёртке на столе. Другая жена сделала игрушку своему нерождённому ребёнку, а похожую держала маленькая Ясна в ночь смерти матери. Как будто все женские линии в этом доме шли рядом и всё время обрывались.

— Дальше, — сказала я.

— Матушка кашляла. Там пахло сладко. Мёдом. И горько.

— Горьким корнем?

Ясна посмотрела на меня.

— Как тот настой.

Я кивнула.

— Кто был у двери?

Она сжала край шали.

— Женщина.

— Ты видела лицо?

— Нет.

— Почему?

— Плат. И темно. Я видела рукав. Вот такой.

Она показала на обрывок ткани.

— Серебро блестело.

Я не торопила.

Дети, как и мёртвые, плохо говорят, если на них давить.

— Она говорила?

— Да.

— Что?

Ясна нахмурилась.

— Не помню.

— Голос был молодой? Старый?

— Тихий.

В комнате стало очень тихо.

Я почувствовала, как Добрыня, стоявший у двери, напрягся.

Тихий голос.

Слишком много тихих голосов ходило по этому дому.

— Мужской или женский? — спросила я.

— Женский.

— Ты уверена?

Ясна кивнула.

— Она сказала… — Девочка замолчала.

— Что?

— «Спи, волчонок. Матушка устала».

Яромира резко отвернулась к окну.

Варка выругалась себе под нос.

У меня сжалось горло.

Так говорят женщины, которые были рядом с ребёнком не впервые. Так говорит не чужая служанка, забежавшая на миг. Так говорит та, кому ребёнок может поверить даже ночью.

— Она прикасалась к тебе?

— Да. К волосам.

— Рука была какая?

Ясна закрыла глаза, будто пыталась поймать старую картинку.

— Холодная. На пальце кольцо.

— Какое?

— Чёрное.

Я подняла взгляд на Добрыню.

Чёрный камень.

Журавль.

Но Ясна покачала головой, будто услышала мой вывод раньше меня.

— Нет. Не большое. Женское. Тонкое.

Яромира медленно повернулась.

— Женское кольцо с чёрным камнем носила Предслава.

Имя прозвучало впервые за всё это время так ясно, будто его давно держали за дверью.

— Кто это? — спросила я.

Добрыня ответил вместо неё:

— Вдова Глеба. Старшего брата князя.

Я вспомнила обрывки разговоров. Брат Ратибора. Мёртвый. Борьба за стол после старого кровавого пира. Тени рода, о которых не говорили, потому что в Волчьем доме прошлое не лежало в могилах — оно сидело на лавках рядом с живыми.

— Где она сейчас?

Яромира сказала:

— Живёт в дальнем крыле главного терема. После смерти мужа не вышла снова замуж. Почти не бывает в гриднице.

— Неждан? — спросила я.

Добрыня понял сразу.

— При ней рос.

В комнате будто стало меньше воздуха.

Неждан — мальчик, которого могли сделать «правильным» наследником.

Предслава — вдова старшей линии Волчьего дома.

Женщина с чёрным кольцом.

И тёмный рукав с серебром.

— Почему вы раньше не говорили о ней? — спросила я.

Яромира посмотрела на меня холодно.

— Потому что в этом доме не каждую тень зовут к столу.

— А зря. Тени здесь хорошо режут горло.

Добрыня шагнул к двери.

— Привести Предславу?

Яромира не сразу ответила.

— Нет.

Я резко повернулась к ней.

— Что значит нет?

— Если она виновна, она уже знает, что мы близко. Если мы пошлём дружину, её предупредят раньше, чем доведут.

— Тогда что?

Яромира посмотрела на Всеславу, которая всё это время стояла у печи и молчала.

Ключница была бледна.

Не испуганна. Не совсем.

Скорее женщина, которая слишком долго знала, где лежит нож, и надеялась, что до него не дойдут.

— Всеслава, — сказала Яромира. — Кладовая вдовьего платья.

Всеслава медленно подняла глаза.

— Ключи у меня.

— Я знаю.

— Если откроем без неё, это будет обвинение.

— Нет, — сказала я. — Это будет осмотр.

Всеслава посмотрела на меня почти с уважением.

— Ты всё называешь так, будто от имени меняется грех.

— Иногда меняется, кто успеет выжить.

Она сняла с пояса связку ключей.

Ключи звякнули.

Очень тихо.

Но в этом звуке было больше власти, чем в некоторых мечах.

Мы пошли в теремную кладовую.

Не все. Ясну оставили с Малушей и Варкой. Ратибор по-прежнему лежал в княжьей горнице без сознания, под охраной Добрыниных людей. Добрыня пошёл с нами. Яромира — тоже. Всеслава впереди, с ключами. Любомир за спиной, уже без шуток.

Женский терем утром пах иначе, чем мужской двор.

Там — дым, кровь, конский пот.

Здесь — ткань, сушёные травы, тёплое молоко, старое дерево и страх, спрятанный под чистыми половиками.

Женщины расступались при виде Яромиры. Кланялись. Молчали. Но глаза шли за нами.

Я вдруг поняла: если предатель действительно был здесь, в женской половине, его сила была не в ноже. В том, что двери открывались сами.

Кладовая вдовьего платья находилась за двумя дверями.

Первая — простая. Вторая — толстая, с железной накладкой. Всеслава открыла обе без ошибки. Внутри было холодно и сухо. На жердях висели тёмные плащи, покрывала, старые шубки, траурные платки. Почти все — серые, чёрные, тёмно-синие. Вдовье богатство: одежда для женщин, которых оставили жить после чужой смерти.

Всеслава подняла факел.

— Серебряную кайму носили не все.

— Кто?

— Яромира в первые годы вдовства. Предслава. Горислава на больших обрядах, но у неё узор другой — молодой, с листьями. У меня был один старый плащ для выходов к родам, но без серебра.

— Покажи Предславин.

Всеслава прошла к дальней жерди.

Пауза длилась дольше, чем должна была.

— Его нет, — сказала она.

Добрыня выругался.

— Когда был?

— Вчера. Перед обрядом я сама проверяла.

— Кто входил?

Всеслава повернулась.

— В эту кладовую? Я. Яромира. Предслава. Иногда Рада, младшая служанка, под моим глазом.

— Ключи у тебя?

— Да.

— Значит, открывала ты.

Ключница посмотрела на него спокойно.

— Или тот, у кого есть второй ключ.

Яромира резко сказала:

— Второго ключа нет.

Всеслава не отвела глаз.

— Есть.

Тишина стала тяжёлой.

— У кого? — спросила я.

— Был у Огнеславы.

Я почувствовала, как всё внутри остановилось.

— Что?

— Она сделала слепок с моего ключа. Не знаю как. Не спрашивай. Тихая была, да руки умные. Я поняла только после её смерти. Второй ключ исчез.

— И ты молчала? — спросила Яромира.

Всеслава встретила её взгляд.

— А ты бы что сделала? Сказала бы князю, что запертая жена могла выходить? Тогда её бы не безумной назвали. Хуже.

Яромира побледнела.

— Ты должна была сказать мне.

— Я много чего должна была.

Эта фраза легла между ними как старая кость.

Я подошла к пустому месту на жерди.

На полу под ним лежало несколько тёмных нитей. Я подняла одну через ткань. На конце — серебряная крошка.

Тот же узор.

— Плащ сняли недавно.

Всеслава кивнула.

— Да.

Добрыня спросил:

— Предслава могла забрать?

— Могла.

— Или кто-то хотел, чтобы мы так решили, — сказала я.

Любомир подошёл к углу.

— Здесь что-то есть.

На сундуке лежал маленький мешочек. Очень маленький. Из тёмной ткани. Перевязан серебряной нитью.

Всеслава нахмурилась.

— Его не было.

Я взяла мешочек осторожно.

Внутри было сухо. Пахло горькой травой и дымной солью.

А ещё там лежала детская бусина.

Яснина.

Я узнала её сразу: такая же синяя бусина была на шнурке, который девочка вертела в пальцах в дальнем тереме.

Яромира резко вдохнула.

— Это подброс.

— Скорее всего.

— Чтобы обвинить Предславу?

— Или связать Ясну, яд и плащ в одну удобную историю.

Добрыня посмотрел на меня.

— Тогда у нас опять ничего.

— Нет. У нас есть то, что кто-то спешит. И спешит грубо.

Всеслава вдруг сказала:

— Предслава не стала бы брать бусину Ясны.

— Почему?

— Она не выносит девочку. Но не трогает детские вещи. Никогда. У неё был свой ребёнок.

— Неждан?

Всеслава помолчала.

— Неждан не был ей сыном по крови.

— Тогда кто он?

Яромира закрыла глаза.

— Сын Глеба от рабыни.

Добрыня сжал челюсть.

— Значит, всё-таки кровь Волчьего дома.

— Да, — сказала Яромира. — Слабая, незаконная, но кровь. Миронег мог сделать из него знамя, если бы Ратибор пал.

— А Предслава?

— Предслава растила его, потому что своих не осталось.

Вот оно.

Не мать по крови.

Мать по потере.

Такая женщина могла хотеть Неждану княжеского места. Могла ненавидеть Ясну. Могла носить чёрное кольцо. Могла быть удобной рукой Миронега.

Но могла и стать следующей подставленной.

— Где она сейчас? — спросила я.

Всеслава побледнела.

— В своей горнице.

— Идём.

Мы нашли Предславу не сразу.

Её горница была пуста.

Постель не смята. Чаша с водой нетронута. На столе лежала вышивка — незаконченная. Тёмная ткань, серебряная нить, маленькие стежки.

На стене — старый детский поясок.

Нежданов.

У окна снег был втоптан. Узкие следы уходили к заднему переходу.

Добрыня поднял руку.

— За ней.

Но я смотрела не на следы.

На стол.

Там, под ножницами, лежала полоска бересты.

Я развернула её.

Почерк был неровный, торопливый.

«Я не травила девочку. Я открывала дверь Добраве. Она сама просила впустить человека с лекарством. Я думала — спасаю. Потом поняла. Поздно. Неждана убили за то, что он услышал имя Радомира. Если хотите правду — ищите не меня. Ищите того, кто стал бы князем, когда все дети умрут».

Внизу было одно слово:

«Простите».

Я не сразу поняла, кому оно.

Добраве.Ясне.Неждану.Ратибору.Или себе.

За дверью раздались быстрые шаги.

Вбежал мальчишка из конюшен, задыхаясь.

— Воевода! У старого колодца… женщина… висит…

Всеслава пошатнулась.

Яромира побелела.

А я уже знала.

Потому что такие записки оставляют не те, кто собирается бежать.

Мы бросились к заднему двору.

Снег там был нетронутым только у стен. У старого колодца толпились слуги. Добрыня разогнал их одним рыком.

Предслава висела на ремне, перекинутом через колодезную балку.

Тёмное платье. Босые ноги. Серебряной каймы нет.

Лицо спокойное.

Слишком спокойное.

Я подошла ближе, и первое, что увидела: под ногтями у неё была земля.

Она боролась.

— Снять, — сказала я.

Добрыня перерезал ремень. Мы опустили тело на снег.

Я проверила шею, пальцы, лицо.

— Не сама.

Яромира закрыла рот ладонью.

— Милена…

— Её удавили раньше. Потом повесили.

Любомир тихо сказал:

— Чтобы записка стала признанием.

Я сжала бересту.

Ещё одна женщина.

Ещё одна удобная смерть.

Но теперь на снегу рядом с её рукой лежала не красная нить.

Маленькая серебряная застёжка с оборванным краем.

От пропавшего плаща.

Я подняла её.

И поняла: человек в серебряной кайме всё ещё жив.

А Предславу убили потому, что она успела написать одно имя.

Радомир.