Предславу внесли в малую клеть без песен.

Женщин княжьего дома обычно оплакивали тихо, но всё же оплакивали: водой у порога, чистым платом на лице, свечой, поставленной так, чтобы душа не заблудилась. Предславе не дали даже этого. Пока.

Она лежала на доске, в тёмном платье, с синеватой полосой на шее и землёй под ногтями.

Не самоубийца.

Ещё одна женщина, которую попытались превратить в удобное объяснение.

Я стояла рядом и смотрела на её руки.

Тонкие пальцы. Сломанный ноготь. Подушечки в мелких ссадинах. Она цеплялась. Боролась. Писала перед смертью. И всё же кто-то успел сделать из её последнего слова ловушку.

— Радомир, — сказал Добрыня.

Он стоял у двери, огромный, мрачный, с лицом человека, который сейчас хотел не допрашивать, а ломать.

— Она написала его имя, — ответила я. — Но это ещё не значит, что он сам держал ремень.

— Хочешь оправдать?

— Хочу не ошибиться.

Он посмотрел на меня тяжело.

— Иногда ты слишком умная, княгиня.

— А иногда люди умирают именно потому, что кто-то слишком быстро решил, будто всё понял.

Добрыня ничего не ответил.

За нашими спинами Яромира говорила с Всеславой. Тихо. Резко. Так говорят женщины, которые делят между собой не вину, а ответственность за то, что делать дальше.

— Плащ найти, — сказала Яромира. — Всех женщин с серебряной каймой — в дальнюю горницу. Не как обвиняемых. Как свидетелей.

— Они испугаются, — ответила Всеслава.

— Пусть. Страх иногда возвращает память.

— А если среди них та, что открывала двери?

Яромира не сразу ответила.

— Тогда я посмотрю ей в лицо.

В её голосе было что-то такое, что даже Добрыня на миг отвернулся.

Я снова посмотрела на Предславу.

— Её нельзя хоронить до совета.

— Ещё одну? — спросила Всеслава.

— Да. Ещё одну.

Слово прозвучало хуже, чем я хотела.

Ещё одну женщину надо было удержать среди живых, потому что её тело всё ещё говорило.

Когда мы вышли из клети, двор уже гудел.

Слухи обгоняли шаги.

Предслава повесилась.Предславу убили.Пятая жена довела вдову до смерти.Радомира назвали при яде.Ратибор умирает.Ясну прячут.Бояре собираются.

Слух действительно был стрелой, которой не нужен лучник.

Он летел сам.

У гридницы уже стояли люди пяти сторон.

Волчьи дружинники — у правой стены, мрачные, злые, ещё верные, но уже испуганные тем, что князь слаб. Черноречские люди Святозара — слева, в тёмных плащах, с глазами тех, кто пришёл не защищать меня, а считать выгоду. Старые стужские бояре — ближе к столу. Люди Миронега — спокойно, почти незаметно. У дверей малой церкви стояли южные книжные люди, растерянные без Климента.

Пять родов ещё не были названы вслух.

Но уже сошлись.

И каждый принёс свой нож.

Радомир стоял у высокого стола.

Не на княжьем месте. Как Миронег до него. Все они были слишком осторожны, чтобы сесть туда раньше времени. Но стоял так, что люди невольно поворачивались к нему за объяснением.

Мягкое лицо. Спокойный голос. Тёмная одежда без лишнего серебра. Он выглядел не как человек, названный в записке мёртвой женщины.

Он выглядел как тот, кто переживает за дом.

— Княгиня, — сказал он, когда увидел меня. — Мне жаль.

Я остановилась у входа.

— Кого?

В гриднице стало тише.

Он понял вопрос.

И всё же улыбнулся печально.

— Предславу. Неждана. Ясну. Вас. Всех нас.

— Очень широкая жалость. В ней удобно спрятаться.

Святозар, стоявший у боковой лавки, усмехнулся.

— Милена, ты снова начинаешь с яда.

— Устала ждать, пока его поднесут в чаше.

Яромира вошла следом за мной.

И гридница поднялась.

Даже Радомир.

Даже Миронег, который сидел в тени ближе к стене и держал сухую руку у груди.

Яромира не стала садиться.

— Большой совет будет сейчас.

Миронег мягко склонил голову.

— Княгиня-мать, большой совет требует князя.

— Князь жив.

— Но не здесь.

— Будет.

Я резко посмотрела на неё.

Она не повернулась.

Ратибор не должен был вставать. Не после яда, дыма и обморока у бани. Но Яромира сказала это так, будто уже решила за него и за смерть тоже.

Радомир шагнул вперёд.

— Мы все молимся о здравии Ратибора. Но если он не сможет говорить, совет должен защитить землю от распада.

— И кто будет говорить вместо него? — спросила я.

Он встретил мой взгляд.

— Тот, кому поверят.

— Вы?

— Если роды решат.

Добрыня сдвинулся, но Яромира остановила его одним взглядом.

Нельзя было бить Радомира.

Не здесь.

Не сейчас.

Он хотел выглядеть мягким. Значит, нам нельзя было казаться зверями.

— Предслава оставила записку, — сказала я.

В зале прошёл шёпот.

Радомир опустил глаза.

— Мне сказали.

— В ней ваше имя.

— Да.

Слишком спокойно.

— И?

Он поднял голову.

— И я скорблю, что женщина, измученная горем по Неждану, перед смертью повторила слух, который уже ходил по двору.

— Она написала, что Неждан услышал ваше имя.

— От кого? От неё? От мальчика, который мёртв? От служанок, которые боялись собственной тени?

— От человека, которого убили после этой записки.

Радомир посмотрел на меня почти с сочувствием.

— Княгиня, вы всю ночь находите мёртвых женщин и заставляете их говорить вашими словами.

Удар был точный.

В зале зашептались.

Я почувствовала, как внутри поднимается злость, но удержала её. Он этого и хотел. Чтобы я сорвалась. Чтобы стала странной, резкой, опасной пятой женой, которую надо убрать ради порядка.

— Нет, — сказала я. — Я просто читаю то, что живые не успели уничтожить.

Миронег тихо произнёс:

— Иногда письмо перед смертью не правда, а последняя месть.

Я повернулась к нему.

— Вы часто это видели?

— Я долго живу.

— А женщины рядом с вами — нет.

Миронег улыбнулся.

Едва.

Но в глазах его блеснуло.

— Сильные слова. Но совету нужны не слова. Нужна опора.

— Опора у вас всегда одна, — сказала я. — Слабый князь, испуганные люди и удобный наследник.

Радомир вздохнул.

— Видите? Она снова возвращается к власти. Хотя мы говорим о крови.

— Именно о ней. Добрава родила дочь — и умерла. Рогнеда была беременна — и умерла. Лада узнала, что вместо неё готовят ложь, — и стала мёртвой при жизни. Огнеслава нашла строку обета — и умерла за дверью. Неждан мог стать знаменем — и умер, когда перестал быть удобным. Ясну пытались отравить сегодня утром.

Я сделала шаг к столу.

— Это не проклятие. Это наследование.

Тишина стала глубже.

Даже те, кто не хотел понимать, поняли.

Слово «наследование» было опаснее слова «ведьма».

Ведьму можно сжечь.Наследование сжигает роды.

Святозар поднялся.

— Черноречье требует знать: Милена обвиняет Волчий дом в убийстве своих жён?

— Я обвиняю не дом. Я обвиняю тех, кому выгодно, чтобы дом рухнул.

— Ты защищаешь Ратибора?

В его голосе было презрение.

И боль.

Почти настоящая.

— Я защищаю правду.

— Нет, — сказал он тихо. — Ты выбрала клетку.

— Нет. Я выбрала не молчать в ней.

Он хотел ответить, но двери гридницы открылись.

Все повернулись.

Вошёл Ратибор.

На этот раз его не поддерживали под руки.

Это было хуже.

Потому что я видела, какой ценой ему даётся каждый шаг.

Он шёл сам, но слишком прямо. Так ходят люди, которые знают: если чуть согнутся, упадут. На нём был тёмный княжий кафтан, наспех надетый поверх простой рубахи. Пояс застёгнут криво. Лицо бледное, глаза сухие, под ними тени.

За ним шёл Климент — перевязанный, слабый, но живой.

Потом Остромир.

Потом Тихон, которого вели двое конюших.

Потом Борька, серый от боли.

Потом Варка.

Потом Сивка.

Живые свидетели входили в гридницу один за другим.

Не красивые.Не сильные.Не удобные.

Но живые.

Радомир впервые потерял мягкость лица.

Совсем ненадолго.

Но я увидела.

Ратибор дошёл до княжьего места.

И сел.

Не потому что был слаб.

Потому что это было его место.

— Совет, — сказал он хрипло, — будет при мне.

Миронег поклонился.

— Мы рады видеть князя.

— Не ври громко. У меня болит голова.

По залу прошёл нервный смешок и сразу умер.

Ратибор посмотрел на меня.

— Ты собрала кровь?

Я поняла, что он имеет в виду не кровь в чаше, не кровь на рубахе, не кровь на снегу.

Имена.

Следы.

Свидетелей.

— Да.

Он кивнул.

— Тогда назови.

Я вдруг почувствовала, как страшно.

Не искать в темноте. Не бежать по лесу. Не сидеть в дымной бане.

А говорить, когда все смотрят.

Потому что теперь от каждого слова зависело, кто умрёт следующим.

Я положила на стол дощечку с именами.

Добава.Рогнеда.Лада.Огнеслава.Пустое место для пятой.

— Пятая жена не кровь отдаст, — сказала я. — А кровь назовёт.

Велемудр, стоявший у дальней стены, поднял голову.

Я посмотрела на него.

— Поправьте, если это ложь.

Он молчал.

Это молчание было громче признания.

Я повернулась к совету.

— Тогда слушайте.

Радомир тихо сказал:

— Осторожно, княгиня. Неверно названная кровь может погубить невинных.

— Знаю.

Я посмотрела на него.

— Поэтому начнём с того, кто должен был стать князем, когда все дети Ратибора умрут.

В этот миг снаружи ударил колокол.

Не церковный.

Тревожный.

Один раз.

Потом второй.

Двери распахнулись, и в гридницу вбежал дружинник с перекошенным лицом.

— Княже! Детский терем!

Ясна.

Мир будто остановился.

— Что? — Ратибор поднялся так резко, что едва не рухнул.

Дружинник сглотнул.

— Дым из окна. Дверь заперта изнутри.

Я не помню, как сорвалась с места.

Только увидела, как Радомир опустил глаза.

И как Миронег Сухорукий впервые позволил себе настоящую улыбку.