Топор ударил снова.

Дверь вздрогнула, но не рухнула.

Дым уже лез в глаза так, что мир стал серым и мокрым. Я держала у лица влажную ткань, другой рукой прижимала к груди свёрток: рубаху Рогнеды, бересту Огнеславы, дощечку с именами. Вещи были лёгкие, почти ничего не весили.

И всё равно казалось, что я держу на руках четырёх женщин.

Варка кашляла рядом, сидя на полу. Любомир пытался мокрой простынёй заткнуть щель под стеной, откуда валил дым. Добрыня стоял у двери, готовый ударить изнутри, если та поддастся.

— Отойти! — снова хрипнул Ратибор снаружи.

Голос был сорванный.

Злой.

Живой.

Я закрыла глаза на миг.

Он пришёл.

Не послал людей.Не стал ждать.Не велел сначала позвать Яромиру, совет, ключницу, волхва, закон.

Пришёл сам.

Топор ударил в третий раз.

Доска треснула.

На четвёртом ударе в баню ворвался свет.

Не яркий — серый утренний, дымный, холодный. Но после густого мрака он показался почти невозможным.

Добрыня навалился плечом изнутри. Снаружи кто-то ударил ещё раз. Дверь с хрустом сорвалась с нижней петли и повисла криво.

Ратибор стоял на пороге.

В одной руке топор. Второй он держался за косяк.

Лицо белое до синевы. Глаза лихорадочные. Волосы прилипли ко лбу. На рубахе у груди снова проступили тёмные пятна — то ли пот, то ли кровь из старой раны, то ли яд опять взял своё.

Но он стоял.

И смотрел только на меня.

— Жива? — спросил он.

Я хотела ответить резко. Что-то вроде: «Как видите». Или: «Пока вы не научитесь лежать, всем придётся жить из упрямства».

Но из горла вышел только кашель.

Ратибор шагнул внутрь.

— Назад! — рявкнула я, когда поняла, что он собирается войти глубже. — Тут дым!

— Вижу.

— Тогда не входите!

— Поздно.

Он уже был внутри.

Добрыня подхватил Варку. Любомир, всё ещё кашляя, схватил мокрый свёрток с простынями. Я поднялась сама, но ноги предали. Пол качнулся, дым провалился вниз, и на мгновение я потеряла равновесие.

Ратибор успел.

Он поймал меня за плечо.

Не сильно. Слабости в нём было больше, чем силы. Но его рука легла точно, будто всё тело помнило: удержать, не дать упасть.

— Держишь? — спросил он хрипло.

Я попыталась выпрямиться.

— Себя или доказательства?

Его взгляд опустился на свёрток у моей груди.

— Оба.

— Тогда да.

Он кивнул Добрыне.

— Выводи.

Добрыня хотел возразить — видно было по лицу. Но не стал. Схватил Варку под руку и потащил к выходу. Любомир выскочил следом, задыхаясь и ругаясь так тихо, что почти благочестиво.

Мы с Ратибором двинулись последними.

Он держал меня.Я держала свёрток.А дым держал нас обоих за горло.

У порога Ратибор вдруг качнулся.

Топор выпал из его руки и глухо ударил в снег.

— Нет, — сказала я.

Он усмехнулся одними губами.

— Приказ?

— Да.

— Опоздала.

И начал падать.

Я успела подставить плечо, но он был тяжёлый. Нас обоих повело вниз. Добрыня развернулся и подхватил князя уже у самой земли.

— Дурак, — сказал воевода.

Очень тихо.

Почти нежно.

Ратибор не ответил.

Он потерял сознание.

Снег под ним сразу начал темнеть от сажи и влажного дыма. Люди вокруг зашумели. Кто-то кричал принести воду. Кто-то звал Яромиру. Кто-то бормотал молитву. Кто-то просто смотрел.

Я опустилась рядом с Ратибором на колени.

— Все назад! Воздух нужен!

Добрыня рявкнул то же самое громче, и люди отпрянули.

Я проверила дыхание.

Есть.

Пульс слабый, быстрый, но есть.

— Его нельзя было сюда пускать, — сказал Любомир, кашляя.

— Скажите ему это, когда очнётся, — ответила я.

— Я жить люблю.

Я прижала пальцы к шее Ратибора.

Он был горячий. Снова слишком горячий. Яд ещё не ушёл. А дым и напряжение вытянули последние силы.

— В горницу, — сказала я. — Сейчас. И не трясти.

Добрыня поднял его почти без усилия, но лицо у воеводы было страшное.

— А ты?

— Я иду.

— Ты тоже на ногах не стоишь.

— Значит, пойду сидя, но пойду.

Варка вдруг схватила меня за локоть.

— Свёрток.

Я прижала его крепче.

— У меня.

— Не отдавай никому.

— Даже Ратибору?

Варка посмотрела на лежащего без сознания князя.

— Ему — потом. Когда сможет держать не только топор, но и правду.

Эти слова ударили неожиданно точно.

Пока Добрыня с людьми уносил Ратибора, я обернулась к бане.

Она уже не горела открыто. Дымилась. Кто-то тушил стены снегом. Дверь валялась на земле, расколотая, с чёрными краями.

У двери, которую наконец открыли, лежал топор Ратибора.

Я смотрела на него и думала об Огнеславе.

Ей этого топора не досталось.

Этого удара.

Этого «отойти от двери».

Этого света через дым.

И оттого спасение не казалось победой.

Только поздним ответом.

У крыльца бани нашли следы.

Любомир первым заметил: на снегу у задней стены отпечатки были не дружинные. Узкие сапоги. Лёгкий шаг. Человек стоял там, где дым подсовывали под нижние брёвна.

— Женщина? — спросил Добрыня, когда Ратибора уже унесли.

Я наклонилась к следу.

— Возможно. Или лёгкий мужчина.

— Твердята не такой.

— Нет.

Варка сплюнула сажу.

— Сивка тоже не смогла бы. У неё ноги как сухие палки.

Любомир прошёл вдоль стены и поднял что-то из снега.

— Вот.

На его ладони лежал обрывок тёмной ткани. Край обгорел, но вышивка уцелела: тонкая серебряная нить, почти незаметная.

Я узнала узор не сразу.

Потом вспомнила.

Такую кайму носили женщины из ближнего терема Яромиры.

Не служанки. Не банщицы. Не лесные.

Свои.

— Дверь открыла своя рука, — сказала я.

Варка перекрестилась по-старому.

— Значит, Огнеслава не врала.

— Она почти ни в чём не врала.

Добрыня взял обрывок у Любомира.

— Всеслава?

— Не спешите, — сказала я.

Он нахмурился.

— Почему?

— Потому что это слишком удобно. После слов Огнеславы про «свою руку» нам сразу оставляют женскую ткань. Так делают либо глупые убийцы, либо умные люди, которые хотят направить нас туда, куда надо им.

Любомир тихо сказал:

— В нашем доме глупые почему-то долго не живут.

— Вот именно.

Я спрятала обрывок отдельно.

Теперь у нас было слишком много вещей.

И каждая могла быть правдой.

Или крючком.

Когда мы вернулись в княжью горницу, Яромира уже была там.

Она стояла у лавки Ратибора и смотрела, как его укладывают. Лицо её не дрогнуло, но пальцы на краю стола побелели.

— Он снова в дым полез, — сказала она.

— Да.

— После яда.

— Да.

— Из-за тебя.

Я подняла на неё глаза.

— Из-за двери.

Она замолчала.

Вот это слово теперь било сильнее любого обвинения.

Дверь.

Добрыня вышел выставлять охрану. Любомир пошёл проверить, не успели ли унести свидетелей. Варка осталась у порога, прижимая к груди мокрую шаль, будто всё ещё мерзла в дыму.

Я разложила на столе свёрток.

Рубаха Рогнеды.Береста Огнеславы.Дощечка с именами.Обрывок ткани с серебряной каймой.Восковая печать журавля.

Яромира смотрела на вещи долго.

Потом села.

Не опустилась величаво, как вдовая княгиня.

Просто села, будто ноги больше не держали.

— Рогнеда была беременна, — сказала я.

Она закрыла глаза.

— Я боялась этого.

— Знали?

— Нет. Догадывалась.

— Разница удобная.

Она открыла глаза.

— Ты думаешь, я не знаю?

В её голосе не было злости. Только усталость.

— Думаешь, я не считала эти удобства? Здесь промолчать. Там закрыть. Тут не спросить. Там поверить лекарю. Один день. Потом второй. Потом зима. А потом понимаешь: дом стоит, потому что под ним не земля, а то, что ты закопала.

Варка у двери тихо сказала:

— Так выкопай.

Яромира посмотрела на неё.

Варка не отвела взгляд.

— Хватит держать на бабьих костях.

Тишина стала тяжёлой.

Яромира поднялась.

Медленно.

Подошла к столу и коснулась пальцами рубахи Рогнеды. Потом бересты Огнеславы. Потом дощечки с именами.

— Добрава, — сказала она.

Имя прозвучало глухо.

— Рогнеда.

Варка закрыла глаза.

— Лада.

Я подумала о Хвое. О Лушином кольце. О том, как чужое имя может стать могилой.

— Огнеслава.

Ратибор, лежавший без сознания, слабо пошевелился.

Будто услышал.

Яромира посмотрела на пустое место под четырьмя именами.

— Милена.

Я вздрогнула.

Не потому что имя было моим.

Потому что впервые она поставила его рядом с прежними не как следующую смерть.

Как живую.

Яромира повернулась ко мне.

— Что нужно?

Я не сразу поняла.

— Для чего?

— Чтобы ты назвала кровь перед всеми. Не в углу. Не в бане. Не у постели больного. Перед родами.

Вот оно.

Поворот.

Не полное доверие.

Не раскаяние.

Решение.

— Большой совет, — сказала я.

— Да.

— Миронег уже готовит свой.

— Значит, мы созовём раньше.

— Ратибор не выдержит.

— Ратибор выдержит, если решит умереть стоя. Он упрямый. Это у него от отца.

— Я не хочу, чтобы он умер стоя.

Яромира посмотрела на сына.

На миг её лицо стало не княжьим.

Материнским.

— Я тоже.

Потом она снова стала Волчьей.

— Значит, заставь его жить лёжа до вечера.

— А вечером?

— Вечером пять родов услышат имена.

Варка глухо усмехнулась.

— И кто-то попытается заткнуть нам рты.

— Попытается, — согласилась Яромира. — Поэтому надо сделать так, чтобы к вечеру у нас были не только слова.

— Свидетели, — сказала я.

Яромира кивнула.

— Тихон. Борька. Сивка. Климент. Остромир. Варка. Всеслава.

— Всеслава?

— Если обрывок ткани из терема, ключница должна сказать, кому могла принадлежать такая кайма.

— А если ей?

Яромира не отвела глаз.

— Тогда скажет под стражей.

У двери раздался тихий звук.

Мы обернулись.

На пороге стояла Малуша.

Бледная, растрёпанная, с Ясниной детской шалью в руках.

— Госпожа…

— Что?

Она сглотнула.

— Княжна вспомнила.

Я шагнула к ней.

— Что?

Малуша посмотрела на Яромиру. Потом на меня.

— Когда была маленькая. В ночь, когда Добрава умирала. Она помнит женщину у двери. Не лицо. Рукав.

У меня похолодело внутри.

— Какой рукав?

Малуша подняла шаль. Маленькие пальцы Ясны, должно быть, сжали её слишком сильно: ткань была смята.

— Тёмный. С серебряной каймой.

Я медленно посмотрела на обрывок, лежащий на столе.

Дверь открывала своя рука.

И эта рука ходила рядом с детьми.

Ратибор застонал на лавке.

За окном поднялся ветер.

А до вечера, когда должны были собраться пять родов, оставалось слишком мало времени, чтобы узнать, чья женщина носила серебро на рукаве и смерть под ногтями.