Баня стояла в стороне от главного двора.

Низкая, тёмная, с почерневшими брёвнами и маленьким окном под самой крышей. Днём она казалась обычной: место пара, веников, женского шёпота и горячей воды. Ночью — я уже знала — такие места становятся другими. В них остаётся всё, что смывали с кожи.

Кровь.Страх.Чужие руки.

Варка шла впереди.

Не оглядывалась. Не говорила. Только её спина под грубой шалью была такая жёсткая, будто она несла на себе не годы, а каменную плиту.

Добрыня держался рядом со мной. После гридницы он почти не отпускал меч. Любомир шёл чуть позади, с факелом. Климента увели под охрану к Варкиной помощнице — не к Ждану. Ратибор остался в гриднице, бледный, упрямый, живой.

Я старалась не думать о нём.

Не получалось.

«Я мог открыть».

Эта фраза шла за мной по снегу.

Иногда правда бывает хуже лжи, потому что её уже нельзя ненавидеть со спокойной душой.

Варка толкнула дверь бани плечом.

— Заходите. Только языками по стенам не водите. Здесь и без того слишком много услышано.

Внутри пахло старым паром, золой, берёзовыми вениками и влажным деревом. Печь была холодная. В углу стояли кадки. На лавках лежали сложенные простыни. Над потолком висела тишина, тяжёлая, как мокрая ткань.

Я вошла и сразу почувствовала: это место помнит.

Не мистически.

Практически.

На внутренней стороне двери всё ещё были царапины. Старые, потемневшие, почти сглаженные руками и временем. Но они были. Я видела их раньше. Теперь, после всех смертей, они казались не следами борьбы, а словами.

Варка заметила мой взгляд.

— Она царапала не сразу.

Я повернулась к ней.

— Рогнеда?

Варка кивнула.

— Сначала ругалась. Так, что вода в кадках дрожала. Потом дверь. Потом… уже дерево.

Добрыня мрачно спросил:

— Кто был с ней?

Варка рассмеялась хрипло.

— Вот ты прямой, Каменный. Всю жизнь мечом машешь, а думаешь, что люди ножи с именами носят.

— Кто?

Она перестала смеяться.

— Твердята держал.

В комнате стало холоднее.

Даже без пара.

— Ты видела? — спросила я.

— Не всё. Дверь была прикрыта. Меня выгнали. Сказали, княгиня буйная, сама себя калечит. Я стояла за стеной, как последняя дура, и слышала, как она плескалась.

— Плескалась?

— Боролась.

Варка подошла к двери и коснулась пальцами старых царапин.

— Рогнеда была сильная. Не тихая, не покорная. Она бы одного мужчину утянула за собой. А там было не один.

— Кто ещё?

Варка долго молчала.

Потом сказала:

— Не знаю. Видела только рукав. Тёмный. Богатый. Не дружинный.

— Сухая рука? — спросила я.

Она покачала головой.

— Руки не видела. Голос слышала.

— Чей?

— Старый. Шелестящий. Сказал: «Беременная кровь опаснее пролитой».

Я сжала пальцы.

Добрыня тихо выругался.

Любомир перестал улыбаться окончательно.

— Рогнеда была беременна, — сказала я.

Варка опустила руку.

— Да.

— Кто знал?

— Она. Я. Может, Добрава, если бы жива была. Ратибор — нет.

— Почему не сказала ему?

Варка резко повернулась ко мне.

— А когда? Когда её вытаскивали из воды синюю? Или когда Ждан сказал, что сердце остановилось от жара? Или когда Велемудр объявил: земля забрала гордую? Или когда Яромира велела мыть тело быстро и молча?

Я не ответила.

— Я хотела, — продолжила она уже тише. — Дура старая, хотела. Взяла рубаху её спрятать. Там следы были. Не только воды. Синяки. Кровь. Трава на вороте. Но ночью ко мне пришли.

— Кто?

— Твердята. Сказал: у банщицы внучка есть. Маленькая. Коса жидкая, кашляет зимой. Сказал, дети часто падают в прорубь.

Варка закрыла глаза.

— Я спрятала рубаху. И молчала.

В её голосе не было оправдания.

Только факт.

Как у Ратибора.

Как у всех в этом доме, кто однажды выбрал молчание, а потом не смог выйти из него без крови.

— Где рубаха? — спросила я.

Варка посмотрела на печь.

— Там же, где черновик.

Она подошла к старой каменке. Присела с трудом. Руками, красными от вечной воды и пара, стала вынимать из нижнего ряда плоский камень.

Добрыня шагнул помочь.

— Не трогай, — рявкнула она.

Он остановился.

— Это женская печь, воевода. Она мужские руки не любит.

Любомир тихо пробормотал:

— У нас теперь даже печи с характером.

Варка поддела камень ножом, крякнула и вынула. За ним открылась узкая тёмная полость. Она засунула туда руку почти по локоть и достала свёрток, обмотанный промасленной тканью.

На ткани были старые пятна.

Не все от воды.

Она положила свёрток на лавку.

— Вот.

Я не сразу развернула.

Почему-то стало страшно.

Не за себя.

За то, что внутри снова окажется женщина, которую никто не спас.

Сначала была рубаха.

Женская, льняная, когда-то белая. Теперь серо-жёлтая от времени. На вороте — бурые пятна. На рукаве — порванная вышивка. У горла ткань растянута, будто за неё хватались.

Я аккуратно разложила её.

— Синяки на теле были где? — спросила я.

Варка не удивилась вопросу.

— На плечах. На предплечьях. Под подбородком. Пальцы.

Я показала на ворот.

— Здесь тоже. Ткань тянули вверх. Могли удерживать за рубаху, пока давили вниз.

Добрыня отвернулся.

Он видел много смертей. Но женская рубаха с чужим горлом иногда страшнее поля боя.

Под рубахой лежал сломанный зубец гребня. Тот самый родич найденного раньше. И маленький плетёный шнурок — детский, с крохотным деревянным волчонком.

— Она сделала его для ребёнка, — сказала Варка.

Голос у неё сорвался.

Впервые.

— Смеялась. Говорила: если родится сын, пусть грызёт волка, а не мать.

Я закрыла глаза на миг.

Рогнеда Буйная.

Гордая. Вспыльчивая. Нелюбимая.

Она хотела дать ребёнку игрушку.

А ей дали воду.

— Дальше, — сказала я.

Варка развернула второй слой ткани.

Береста.

Несколько тонких полосок. Некоторые почерневшие по краям, будто их пытались сжечь. На верхней — знакомый мелкий наклонный почерк.

Огнеслава.

Я узнала его по тем немногим словам, что уже видела.

Руки сами стали осторожнее.

На первой полоске было написано:

«Если пятая читает это, значит, я не успела».

Под строкой — след от пальца. Не чернила. Что-то тёмное, бурое.

Кровь.

Я прочитала вслух.

Голос получился ровный.

Слишком ровный.

«Меня назовут горячечной. Не верь. Дым был не от печи. Траву подложили под порог. Я слышала шаги до крика. Дверь открывали раньше князя».

Добрыня резко поднял голову.

— Раньше князя?

Я продолжила:

«У того, кто вошёл, ключа не было. Дверь открыла своя рука».

Всеслава.

Яромира.

Служанка.

Кто-то из женского терема.

Или тот, кому женщина открыла сама.

— Дальше, — сказал Добрыня.

Я взяла вторую полоску.

«Не ищи одного ножа. Их много. Лекарь даёт сон, дружинник держит дверь, боярин хранит строку, волхв называет страх волей земли, мать прячет след, князь ждёт».

В бане стало тихо.

Даже Варка замерла.

Огнеслава знала.

Не всё. Но достаточно, чтобы умереть.

Я взяла третью полоску.

Она была обожжена сильнее. Часть слов исчезла.

«Пятая жена не кровь отдаст…»

Дальше чёрный край.

Я осторожно перевернула.

На обратной стороне мелко, будто спешили:

«…а кровь назовёт. Не жертва. Свидетель. Перед пятью родами, землёй и огнём».

Я сидела и смотрела на слова.

Всё вокруг будто отступило.

Баня. Варка. Добрыня. Любомир. Холод. Запах золы.

Пятая жена не должна была умереть.

Меня пытались убить не потому, что обет требовал жертву.

А потому, что я могла стать свидетельницей.

Вот почему прежние жёны исчезали по одной: Добрава поняла дым. Рогнеда носила наследника. Лада услышала заговор. Огнеслава прочла строку.

И теперь я держала их голоса в руках.

— Вот оно, — сказал Любомир тихо. Без шутки.

Добрыня спросил:

— Этого хватит?

Я посмотрела на бересту.

— Чтобы понять — да. Чтобы доказать всем — ещё нет.

— Почему?

— Потому что Миронег скажет, что это рука Огнеславы в горячке. Велемудр скажет, что строку можно толковать иначе. Святозар скажет, что я подложила. Радомир скажет, что дом болен страхом.

— Значит, надо больше.

Варка молча достала последний кусок.

Не бересту.

Маленькую деревянную дощечку, потемневшую от дыма. На ней были вырезаны имена.

Добрава.Рогнеда.Лада.Огнеслава.

А ниже пустое место.

Для пятой.

Под именами — знак.

Не волк.Не журавль.Пять коротких черт, сходящихся в одну.

Я провела пальцем по резьбе.

— Что это?

Варка покачала головой.

— Огнеслава сказала: «Когда все имена встанут рядом, пятая поймёт, чью кровь назвать».

— Чью?

— Не знаю.

Я всмотрелась в дощечку внимательнее.

Под каждым именем был маленький знак.

У Добравы — цветок.У Рогнеды — волна.У Лады — птица.У Огнеславы — огонь.

А под пустым местом для пятой — не знак.

Буква.

Старая, вырезанная неровно.

«М».

Милена?Миронег?Мать?Молчание?

Или кровь, которую нужно назвать.

Я подняла дощечку к свету факела.

С обратной стороны были ещё слова. Почти стертые.

«Пятая назовёт не убийцу. Пятая назовёт того, ради кого убивали».

У меня похолодели руки.

Ради кого?

Неждан?Радомир?Будущий наследник?Слабая власть, которой можно управлять?

Добрыня нахмурился.

— Что это значит?

— Значит, Миронег не просто убирал жён. Он готовил замену.

— Неждана?

— Возможно.

— Но Неждан мёртв.

— Потому что стал неудобен. Или потому что его решили заменить другим.

Любомир побледнел.

— Радомир.

Имя прозвучало слишком тихо.

Но все услышали.

Варка сплюнула в холодную золу.

— Тихий гад.

Я снова посмотрела на дощечку.

— Это надо вынести к Ратибору.

— К совету, — поправил Добрыня.

— Сначала к Ратибору. Он должен сам решить, как сказать.

— После того, что было в гриднице, он может уже не успеть.

Я хотела ответить, но вдруг услышала звук.

Слабый.

Снаружи.

Скрип.

Как будто кто-то очень осторожно положил засов.

Добрыня услышал тоже.

Он резко повернулся к двери.

— Кто там?

Тишина.

Потом под дверью потянулся тонкий серый дым.

Варка застыла.

Любомир поднял факел выше.

— Только не говорите, что печь сама вспомнила молодость.

Добрыня бросился к двери и дёрнул.

Не открылась.

Снаружи что-то тяжёлое упало поперёк.

Варка побелела.

— Задний выход.

Она метнулась к маленькой дверце у кадок.

Любомир успел первым.

Дёрнул.

Тоже закрыто.

Снаружи.

Дым пошёл гуще.

Не от нашей печи. От стен. От щелей. Кто-то подложил сырой мох и смоляную щепу, чтобы не сразу пламя — сначала дым.

Как у Огнеславы.

Я сжала бересту.

— Они хотят сжечь доказательства.

Варка хрипло сказала:

— И нас вместе с ними.

Добрыня ударил плечом в дверь.

Брёвна застонали, но выдержали.

Дым уже лез к лавкам, стелился по полу, кусал глаза.

Я быстро схватила рубаху Рогнеды, бересту Огнеславы и дощечку с именами.

— Ткань мочить! Лицо закрыть! Ниже к полу!

Любомир швырнул кадку с водой на лавку, намочил простыни.

Добрыня снова ударил в дверь.

Варка стояла посреди бани, глядя на дым, и вдруг прошептала:

— Вот так она и кричала.

Я подошла и ударила её по плечу мокрой тканью.

— Потом вспомните. Сейчас живём.

Она моргнула.

Потом сжала зубы и кивнула.

Мы опустились ниже. Дым густел. Глаза щипало. В горле заскребло.

Снаружи кто-то крикнул.

Далеко.

Или близко — дым уже путал звук.

Добрыня ударил дверь третий раз.

Доска треснула, но не поддалась.

Я прижала к груди свёрток с женскими именами и вдруг поняла: если мы сгорим здесь, всё повторится почти точно.

Женщина.Дверь.Дым.Ожидание.

Только теперь пятая уже знала, что не должна молчать.

Я вдохнула через мокрую ткань и закричала так громко, как смогла:

— Ратибор!

Не «князь».

Не «помогите».

Его имя.

За дверью что-то грохнуло.

Потом раздался голос.

Хриплый. Злой. Живой.

— Отойти от двери!

Добрыня отступил, закрывая нас плечом.

Снаружи ударил топор.

Один раз.

Второй.

На третьем ударе треснула не только дверь.

Треснуло прошлое.