Слова Велемудра упали в пустую церковь, как нож в воду.

Не сразу видно, куда ушёл.Но круги расходятся.

— Какого ребёнка? — спросила я.

Хотя уже знала.

Велемудр стоял в дверях, опираясь на посох. Серые люди за его спиной не двигались. Добрыня держал меч так, будто ещё одно слово — и старая вера станет короче на голову.

— Ты знаешь, пятая, — сказал волхв.

— Скажите вслух.

Он чуть склонил голову.

— Княжну Ясну.

В груди стало тесно.

Перед глазами сразу возникла девочка с серьёзными глазами, маленькие пальцы на краю чаши, тихий голос: «Вы тоже уйдёте?»

Нет.

Только не она.

— Угрожаете ребёнку? — спросила я.

— Предупреждаю.

— У вас это часто одно и то же.

Велемудр перевёл взгляд на Добрыню.

— Убери меч, воевода. Если бы я хотел крови, ты бы уже стоял по колено в ней.

Добрыня не шевельнулся.

— Попробуй.

— Поздно пробовать. Ночь уже выбрала.

Я шагнула вперёд.

— Ночь ничего не выбирала. Люди отравили чашу. Люди подсыпали дымную соль в огонь. Люди перерезали горло Неждану. Люди увели Климента и украли книги.

— Люди, — согласился Велемудр. — Но люди редко сами придумывают страх. Они берут старый и надевают на него новое лицо.

— Вы знали, что пятая жена не должна умереть.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Теперь и ты знаешь.

— Огнеслава написала: «Не жертва. Свидетель».

При имени Огнеславы что-то изменилось в его лице.

Не боль.Не раскаяние.Старая усталость.

— Тихая жена читала лучше многих мужчин.

— И поэтому умерла?

— Поэтому стала опасной.

Добрыня сделал шаг.

— Кому?

Велемудр не отвёл глаз от меня.

— Всем.

— Удобный ответ, — сказала я. — Когда виноваты все, никто не идёт под нож.

— Ты хочешь одного имени, пятая. Так проще твоему разуму. Одна рука. Один яд. Один злодей. Но старый дом не рушится от одного гвоздя. Его держит множество гнилых балок.

— Я это уже поняла.

— Нет. Ты всё ещё думаешь, что если назовёшь Сухорукого, земля выдохнет.

Сердце ударило сильнее.

— А разве нет?

— Миронег — сухая ветка. Срежешь её — корень останется.

— Тогда назовите корень.

Велемудр тихо усмехнулся.

— Если бы слова могли спасти, Огнеслава была бы жива.

Я почувствовала, как злость поднимается слишком быстро. Горячая, опасная, почти сладкая.

— Не смейте говорить о ней так, будто вы не стояли рядом, пока её называли безумной.

Его глаза стали темнее.

— Я стоял рядом, когда твой князь приказал ждать.

Добрыня резко повернул голову ко мне.

Значит, он не знал.

Или знал не всё.

Я сжала пальцы.

— Он уже сказал это в горячке.

— Горячка часто честнее совета.

— А вы? Вы были честны?

— Я был верен земле.

— Земля просила убивать женщин?

— Земля просила крови, которую украли у неё давно.

— Кто так решил? Вы?

Велемудр шагнул в церковь.

Серые люди за ним остались у порога. Добрыня напрягся, но не ударил.

— В старом обете сказано: пятая жена назовёт скрытую кровь перед родом, землёй и огнём. Но если она назовёт неверно, кровь уйдёт в будущее. Так было записано. Так было передано.

— Будущее — это Ясна?

— Сейчас — да.

Всё внутри стало холодным.

— Это угроза.

— Это долг.

— Нет. Это способ заставить меня молчать.

— Молчать? — Он покачал головой. — Нет, чужая душа. Тебя как раз хотят заставить говорить. Но не то имя. Не ту кровь. Не в тот час.

Я вспомнила синий огонь. Как Велемудр первым назвал его знаком. Как Святозар ждал обвинения против Волчьего дома. Как Миронег пришёл за «порядком». Как Неждану вложили красную нить.

Да.

Меня хотели заставить говорить.

Назвать Ратибора проклятым.Назвать Волчью кровь нечистой.Назвать страх правдой.

— Кто хочет? — спросила я.

— Те, кому слабый наследник выгоднее сильного князя.

— Миронег.

— И не только.

— Кто ещё?

Он молчал.

Добрыня рявкнул:

— Говори.

Велемудр посмотрел на него почти с жалостью.

— Ты всю жизнь служишь мечом, Каменный. И всё ещё веришь, что у правды есть горло, к которому можно приставить сталь.

— У некоторых есть.

— У правды — нет.

Я шагнула ближе к волхву.

— Зачем вы пришли?

— Не за печатью.

Я невольно коснулась пояса, где спрятала восковой оттиск журавля.

Он заметил.

Конечно заметил.

— И не за писцом, — продолжил он. — Трусливые люди иногда переживают храбрых именно потому, что прячутся вовремя.

За завесой Остромир тихо всхлипнул.

— Тогда зачем?

Велемудр наклонился ко мне.

От него пахло дымом, морозом и сухими травами.

— Ясну уведут не ножом. Не криком. Не силой. Её уведут туда, куда ребёнок сам пойдёт, если поверит знакомому голосу.

У меня пересохло во рту.

— Кто?

— Ты слушаешь, но всё ещё не слышишь. У каждого убийства в этом доме была одна и та же хитрость: дверь открывал не чужой.

Добрава пила настой «для сил».

Рогнеда вошла в баню.

Лада пошла к саням.

Огнеслава осталась в дальнем тереме, потому что ей велели ждать.

Ясна…

Ясна пошла бы только с тем, кому доверяет.

— Варка с ней, — сказал Добрыня.

— Варка кусается, но не видит всех теней, — ответил Велемудр.

Я уже шла к двери.

Добрыня перехватил меня за локоть.

— Не одна.

— Тогда быстрее.

Велемудр не отступил с порога.

Я остановилась перед ним.

— Если вы знаете, что ей грозит, почему стоите здесь?

— Потому что ребёнка убивают не только руками. Иногда его убивают неправильным словом.

— Сейчас её могут убить настоящим ядом!

— Иди, пятая. Спаси тело, если успеешь. А душу дома придётся спасать позже.

Я не стала отвечать.

Если бы ответила, потеряла бы ещё мгновение.

Мы почти выбежали из церкви.

Остромира вытолкнули с нами. Он спотыкался, прижимал к груди руку, что-то бормотал про книги, про Климента, про то, что ему нельзя к людям. Любомир подхватил его за шиворот и повёл так, словно вёл не писца, а мешок с редкой мукой.

— Куда? — спросил Добрыня.

— К Ясне.

— Она в детском тереме.

— Была.

Снег во дворе уже стал серым, затоптанным. Рассвет поднялся над крышами, но город не проснулся — он насторожился. Люди расступались. Кто-то кланялся Добрыне. Кто-то крестился мне вслед. Кто-то шептал: «Пятая…»

Я не слушала.

Я считала шаги.

До детского терема.До двери.До окна.До чаши.

Пожалуйста, только бы успеть.

У крыльца детского терема стояли двое дружинников. Один — молодой, сонный. Второй — с перевязанным плечом.

— Кто входил? — спросил Добрыня.

— Никто, воевода.

— Думай лучше.

— Варка внутри. Княжна спала. Мы стояли.

— Кто выходил?

Молодой дружинник побледнел.

— Старая нянька.

— Какая?

— Сивка. Княжну с малых лет знала. Её же пускают.

У меня сердце упало.

— Когда?

— Недавно. Сказала, княжне сон дурной, надо умыть святой водой.

Добрыня схватил его за грудь.

— И ты пустил?

— Она же нянька!

— Где Варка?

Изнутри донёсся грохот.

Потом хриплый голос Варки:

— Держите дверь, мать вашу!

Мы ворвались внутрь.

В комнате пахло дымом, молоком, травами и пролитым воском. У стола валялась лавка. На полу — разбитая глиняная чашка. В углу стояла Ясна в одной ночной рубашке, босая, белая как снег. Варка Банщица держала за волосы худую старуху, прижимая её лицом к столу.

Старуха царапалась.

Варка ругалась так, что новая вера в малой церкви наверняка вздрогнула.

— Я ей глаза выцарапаю! — орала Варка. — Змея сушёная! К ребёнку с мёртвой водой полезла!

Я бросилась к Ясне.

— Пила?

Девочка смотрела на меня огромными глазами.

— Нет.

— Ясна, смотри на меня. Пила?

Она замотала головой.

— Варка выбила.

Я выдохнула, но только на половину.

— Губы облизывала? Во рту было?

— Немного.

Я сразу взяла чистую ткань, смочила водой, протёрла ей рот, дала сплюнуть. Девочка послушно сделала всё, но дрожала так сильно, что ткань ходила ходуном в моих руках.

— Умница. Ещё раз.

— Она сказала… — Ясна всхлипнула. — Сказала, матушка Добрава зовёт умыться. Что если я не пойду, батюшка умрёт.

Я замерла.

Вот как.

Не ножом.

Не силой.

Знакомым голосом. Материнским именем.

Я обернулась к старухе.

Сивка была маленькая, сухая, с мутными глазами и седыми прядями, выбившимися из-под платка. На вид — старая нянька, которую легко не заметить. Такие женщины в теремах ходят всю жизнь между детьми, печами и сундуками. Их не считают опасными, потому что опасность привыкли искать в мужчинах с мечами.

Но у неё под ногтями была зелёно-серая паста.

На рукаве — пятно от травяного настоя.

А на поясе — маленький кожаный пузырёк.

Я подошла и взяла его через ткань.

Старуха сразу перестала царапаться.

Вот и страх.

— Что в нём? — спросил Добрыня.

Я открыла.

Запах ударил сразу.

Горький корень.

Но не только.

Сонная трава. Медовая сладость. И что-то ещё — резкое, почти миндальное.

— Не пить, — сказала я.

Любомир, стоявший у двери, тихо произнёс:

— Спасибо. Я как раз думал попробовать.

Я посмотрела на Сивку.

— Кто дал?

Она молчала.

Варка дёрнула её за волосы.

— Говори, старая плесень!

— Не бейте, — сказала я.

Варка свирепо уставилась на меня.

— Она ребёнка травить пришла!

— Именно. Если вы ей сейчас сломаете челюсть, говорить она будет хуже.

Варка фыркнула, но удержала старуху крепче.

Добрыня наклонился к Сивке.

— Имя.

Сивка сжала губы.

Я присела перед ней.

— Вы знали Добраву?

Её глаза дрогнули.

— Нянчили Ясну с рождения?

Молчание.

— Тогда вы знали, что она пойдёт на имя матери.

Сивка закрыла глаза.

— Мне сказали… — прошептала она.

— Кто?

— Что так надо. Что если князь умрёт, девочку всё равно убьют. А так… так она уйдёт тихо. К матери.

Ясна всхлипнула.

Я резко сказала:

— Малуша, уведи её за ширму.

Малуша, не знаю когда появившаяся у двери, бросилась к девочке. Ясна вцепилась в неё обеими руками.

Хорошо.

Пусть не слышит.

— Кто сказал? — повторила я.

Сивка открыла глаза. В них не было фанатизма. Не было злобы.

Только страх, проживший в человеке столько лет, что стал его вторым лицом.

— Волчья кровь кончается, — прошептала она. — Земля требует. Так сказали.

— Кто?

— Старший.

— Велемудр?

Она замотала головой слишком быстро.

— Боярин.

— Миронег?

Она заплакала.

Тихо. Без слёз почти. Старчески.

— Его человек.

— Имя.

— Радомир.

В комнате стало очень тихо.

Даже Варка ослабила хватку.

Добрыня медленно выпрямился.

— Радомир Тихий?

Сивка закрыла лицо руками.

— Он сказал, если княжна умрёт во сне, Ратибор освободится от проклятой крови. Земля примет другого. Мальчика. Правильного. Неждана…

— Неждан мёртв, — сказала я.

Старуха застыла.

— Нет.

— Мёртв.

Она медленно подняла на меня глаза.

И в этом взгляде впервые появилась пустота.

Не страх.

Понимание, что её использовали даже хуже, чем она думала.

— Но он же… — прошептала она. — Он должен был…

— Стать новым наследником? — спросил Добрыня.

Сивка молчала.

Ответ был очевиден.

Я почувствовала, как новая часть картины встаёт на место.

Неждан был не просто свидетель.

Он был фигурой. Возможным «правильным» наследником. Но когда стал опасен — его убрали. А Ясну теперь пытались убрать как последнюю живую кровь Добравы.

Миронег.Радомир.Твердята.Ждан.Велемудр со своими предупреждениями.Каждый — своя рука. Свой страх. Своя правда.

И всё ближе к ребёнку.

Я взяла пузырёк крепче.

— Добрыня.

— Да.

— Сивку под стражу. Живой. Радомира найти. Сейчас. Не ждать приказа Ратибора.

— Это княжий родственник.

— Это человек, чьё имя только что назвали при попытке отравить княжну.

Добрыня посмотрел на Ясну за ширмой.

Малуша шептала ей что-то тихое, бесполезное и нежное.

Варка стояла рядом с пойманной старухой, тяжело дыша.

— Найду, — сказал Добрыня.

И в его голосе не осталось сомнений.

В этот момент в комнату вошла Яромира.

Она остановилась на пороге, увидела разбитую чашку, Сивку под рукой Варки, Ясну за ширмой и меня с пузырьком.

Лицо её стало белым.

— Что случилось?

Я подняла пузырёк.

— За вашей внучкой пришли.

Яромира медленно перевела взгляд на старую няньку.

— Сивка?

Та рухнула бы на колени, если бы Варка не держала её.

— Княгиня… мне сказали… ради дома…

Яромира подошла к ней.

Очень медленно.

И ударила.

Не сильно, не по-мужски. Открытой ладонью. Но в этой пощёчине было больше ярости, чем в крике.

— Ради дома детей не травят.

Сивка заплакала.

Я смотрела на Яромиру и думала: правда ли?

Этот дом уже травил жён. Скрывал тела. Переписывал смерти. Запирал двери.

Где для Яромиры проходила черта?

Кажется, сейчас я увидела.

Черта была маленькая, босая, дрожащая за ширмой.

Ясна.

Яромира повернулась ко мне.

— Кто?

— Она назвала Радомира.

Яромира застыла.

Имя ударило по ней не меньше, чем по Добрыне.

— Радомир не мог.

— Так всегда говорят про тех, кто входит без стука.

— Он кровь Волчьего дома.

— Тем хуже, если хочет заменить одну кровь другой.

Яромира молчала.

Потом сказала:

— Ратибору нельзя это слышать сейчас.

— Он услышит.

— Он встанет.

— Значит, удержим.

— Ты его не удержишь.

Я посмотрела на неё.

— Тогда впервые в жизни помогите не скрывать, а удержать.

Слова повисли между нами.

Яромира долго смотрела на меня.

Потом повернулась к Добрыне.

— Радомира взять тихо. До князя довести живым. Миронегу не сообщать.

Добрыня кивнул.

— А если Миронег спросит?

Яромира выпрямилась.

— Скажешь, вдовая княгиня занята внучкой.

За ширмой Ясна тихо позвала:

— Матушка Милена?

Я обернулась.

Она стояла босая, в ночной рубашке, держась за руку Малуши. Глаза красные, но сухие. Слишком взрослая девочка.

— Батюшка умрёт?

Я подошла к ней и опустилась на колени.

— Нет.

— Вы не знаете.

— Не знаю. Но я очень упрямая.

Она смотрела на меня долго.

Потом кивнула.

— Тогда хорошо.

Я осторожно обняла её. Сначала не знала, можно ли. Потом Ясна сама прижалась ко мне лбом.

Её маленькое тело дрожало.

И я вдруг поняла: Велемудр был прав в одном.

Если я назову кровь неправильно, умрёт будущее.

Только не земля заберёт ребёнка.

Люди.

Всегда люди.

У двери снова появился Любомир.

— Воевода.

Добрыня повернулся.

— Что?

— Радомира нет в его горнице. Люди говорят, он ушёл к старым воротам. С Миронегом.

Яромира резко вдохнула.

Я встала.

— Они бегут?

Любомир покачал головой.

— Хуже. Они идут в гридницу.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Там уже собирают бояр. Говорят, князь слаб, княжна под дурным знаком, а пятую жену надо судить до полудня.

За окном окончательно рассвело.

И день, который должен был принести свет, принёс суд.