До малой церкви мы дошли, когда рассвет уже серел над стенами.

Стужин-град просыпался не как город, а как раненый зверь. Не шумом, не торговыми голосами, не стуком топоров. Шёпотом. Люди стояли у ворот, у колодца, у дровяных навесов и смотрели вслед так, будто я несла под плащом не кольцо мёртвой служанки, а новую беду.

Впрочем, так оно и было.

Добрыня шёл рядом. Молча. За нами держались Любомир и двое дружинников. Не слишком близко, чтобы не спугнуть церковных людей. Не слишком далеко, чтобы если из-за угла снова вылетела стрела, мне хотя бы было за кого спрятаться.

— Князь велел не одну, — сказал Добрыня, когда я ускорила шаг.

— Я помню.

— По походке не видно.

— У меня походка человека, который хочет успеть до следующего трупа.

Любомир сзади тихо сказал:

— У нас это скоро станет придворным танцем.

Добрыня не обернулся.

— Ещё слово — и будешь танцевать с лопатой у Неждановой могилы.

Любомир сразу замолчал.

Малая церковь стояла у внутренней стены, чуть в стороне от старого капища. Низкая, деревянная, с тёмным крестом над крышей. Обычно оттуда тянуло воском, старым дымом и сухими травами. Сегодня пахло иначе.

Горелым.

Не пожаром. Нет. Скорее бумагой, которую успели задушить прежде, чем она стала пламенем.

Я остановилась у порога.

Дверь была приоткрыта.

Слишком аккуратно.

— Не входить, — сказал Добрыня.

— Я только посмотрю.

— Это у тебя одно и то же.

Он сам первым толкнул дверь плечом.

Внутри было холодно.

Очень холодно.

Лучины погасли. На полу валялся подсвечник. Перед образами расплылся воск, застывший белыми лужицами. Скамья у стены была опрокинута. На аналое — пустое место, где обычно лежала книга записей.

Сундук у дальней стены был открыт.

Крышка висела криво, замок сорван.

— Книги забрали, — сказал Любомир.

— Не все, — ответила я.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

Я присела у сундука.

На дне осталась бумажная пыль. Обрывок кожаной завязки. Сухой комок воска. И несколько страниц, вырванных слишком поспешно: края неровные, волокна подняты.

— Кто-то искал не всю правду, — сказала я. — Только нужную.

Добрыня оглядел церковь.

— Климент?

Никто не ответил.

Тишина здесь была не святой.

Испуганной.

Я подошла к столу писца. Чернила разлились по доске и стекали тонкой чёрной дорожкой на пол. Рядом лежало перо, сломанное пополам. На полу — следы.

Много следов.

Одни тяжёлые, мужские. Другие легче. Третьи смазанные, будто человека тащили или он упирался.

— Здесь боролись, — сказала я.

Добрыня присел, коснулся пальцами пола.

— Крови мало.

— Значит, хотели не убить. Увести.

— Или убили в другом месте.

Я посмотрела на него.

— Спасибо за утешение.

— Не обучен.

У стола была перевёрнута маленькая скамья. На её краю — свежая царапина. Ниже, возле ножки, темнело пятно.

Я коснулась его тканью.

Кровь.

Немного.

— Кто-то ударился головой или рукой. Не смертельно.

— Климент?

— Или Остромир.

Имя писца прозвучало в пустой церкви странно. Словно он сейчас должен был появиться из тени, нервно пряча испачканные чернилами пальцы.

Но его не было.

Я посмотрела на пол внимательнее. Возле стены отпечатки обрывались. Не исчезали — уходили к старой завесе за образами.

— Там что?

Добрыня отодвинул завесу мечом.

За ней оказалась низкая дверца.

— Кладовая?

— Или ход для тех, кто не любит главные двери, — сказал Любомир.

Добрыня толкнул дверцу.

Она не открылась.

— Заперто изнутри.

Мы переглянулись.

— Остромир? — позвала я.

Тишина.

— Отец Климент?

Ничего.

Добрыня уже занёс плечо, чтобы выбить дверь, но я подняла руку.

— Подождите.

Я наклонилась к щели.

Изнутри пахнуло сыростью, воском и страхом.

Страх тоже имеет запах. Особенно если человек сидит в тесноте и боится дышать.

— Остромир, — сказала я тише. — Если ты там, это Милена. Живая. Пока.

За дверью что-то тихо скрипнуло.

Любомир поднял брови.

— Очень обнадёживающе зовёте людей.

— Зато честно.

Изнутри послышался еле заметный шёпот:

— Они ушли?

Я закрыла глаза на миг.

Жив.

— Ушли. Открывай.

— Нет.

Добрыня тяжело выдохнул.

— Писец, откроешь сам — будешь напуган. Не откроешь — я открою, и будешь ещё и плоский.

За дверью помолчали.

Потом заскрежетал засов.

Дверца приоткрылась.

Остромир вывалился почти нам под ноги.

Он был белый как мел. Волосы растрёпаны, на щеке — ссадина, пальцы в чернилах и крови. Левая рука прижата к груди. Дышал часто, мелко, как загнанный заяц.

— Не бейте, — сказал он сразу.

Добрыня нахмурился.

— Пока не за что.

— Уже хорошо, — пробормотал Любомир.

Я присела перед Остромиром.

— Где Климент?

Писец сглотнул.

— Увели.

— Кто?

Он замотал головой.

— Не знаю.

Добрыня шагнул ближе.

Остромир зажмурился.

— Правда не знаю! Лица были закрыты. Двое. Нет, трое. Один говорил. Второй держал отца Климента. Третий искал книги.

— Как говорил первый? — спросила я.

— Тихо.

— Молодой? Старый?

— Старый. Или усталый. Не знаю.

— Рука?

Остромир открыл глаза.

— Что?

— Левая рука. Ты видел?

Он замер.

Вот так люди выдают правду раньше слов.

— Он держал её под плащом, — прошептал писец. — Но когда взял книгу… пальцы были… сухие. Тонкие.

Добрыня выругался.

Миронег.

Снова не доказательство.

Снова след.

Снова достаточно, чтобы понять, и недостаточно, чтобы казнить.

— Что они забрали? — спросила я.

Остромир сел, привалившись к стене.

— Записи смертей. Книгу венчаний. Книгу рождений. Старую тетрадь обета.

— Обета?

Он испуганно посмотрел на меня.

— Я не должен…

Добрыня наклонился.

— Сейчас ты должен жить. Говори.

Писец облизнул пересохшие губы.

— Отец Климент хранил копию старого текста. Не полную. Обрывок. Его когда-то принесли из княжьей кладовой, чтобы сверить с южной записью брака Огнеславы. Там была строка о пятой жене.

У меня внутри всё напряглось.

Пятая строка.

Старый обет.

Огнеслава знала имя.

— Что за строка?

Остромир закрыл лицо рукой.

— Я не помню точно.

— Постарайся.

— Там было… «пятая не…» Нет. Не так. «Пятая кровь…» Или «пятая кровь назовёт…» Я видел мельком. Отец Климент не давал мне читать.

Я почувствовала, как сердце ударило сильнее.

Пятая кровь назовёт.

Не отдаст.

Назовёт.

— Кто ещё знал про эту тетрадь?

— Климент. Я. Княгиня Яромира, наверное. Велемудр точно. Он приходил спорить с отцом Климентом.

— О чём?

— Говорил, что новые книжники не должны лезть в старую землю. Что слово без обряда — мёртвая кость. Отец Климент сказал, что иногда обрядом прикрывают убийство. Потом они оба долго молчали.

Добрыня посмотрел на меня.

Я не стала говорить: «Вот оно». Потому что «оно» снова ускользало.

— Почему тебя не увели? — спросил Любомир.

Остромир покраснел даже сквозь бледность.

— Я спрятался.

— Как неожиданно.

— Я хотел позвать стражу, но они уже были у двери. Отец Климент успел толкнуть меня в кладовку и задвинул завесу. Сказал: «Если выйдешь — книги умрут вместе с тобой».

— И ты сидел.

— Да, — прошептал он.

— Пока его уводили.

Остромир опустил голову.

— Да.

В этом «да» было столько стыда, что даже Любомир не нашёлся с насмешкой.

Я мягче спросила:

— Он что-то тебе дал?

Писец вздрогнул.

Слишком резко.

— Нет.

Добрыня сжал челюсть.

— Остромир.

— Нет.

Я наклонилась ближе.

— Посмотри на меня.

Он нехотя поднял глаза.

— Сегодня ночью мальчика Неждана убили и вложили в руку красную нить. Тихона ранили. Борьку подстрелили. Ратибор едва не умер от яда. Климента увели. Если ты что-то прячешь, это уже не осторожность. Это помощь тем, кто пришёл за книгами.

Писец задрожал.

— Я не хотел.

— Верю. Но сейчас хотеть мало.

Он долго смотрел на свои руки.

Потом медленно разжал левую ладонь.

В ней был маленький восковой комок, перемешанный с пылью и чернилами.

— Что это? — спросил Добрыня.

— Печать, — сказал Остромир. — Отец Климент сорвал её с кожаной тетради, когда понял, что книгу заберут. Вдавил мне в руку. Сказал: «Если не останется слов, пусть останется знак».

Я взяла комок через ткань.

Воск был тёмно-красный, почти чёрный. Оттиск смялся, но часть рисунка сохранилась.

Не волк.

Не крест.

Птица с длинной шеей.

Журавль.

Я вспомнила слова Хвои: перстень с чёрным камнем, птица с длинной шеей.

Род Миронега.

Сухорукий приложил свою печать к тетради обета?

Или тетрадь когда-то принадлежала его роду?

— Ты видел этот знак раньше? — спросила я.

Остромир кивнул.

— На письмах Миронега. Но это старая печать. Не его нынешняя. Такая была на родовых бумагах его отца.

Добрыня тихо сказал:

— Значит, старый обет хранился у Сухоруких.

— Или они его присвоили, — сказала я.

— Разница?

— Большая. Одно — хранитель. Другое — вор.

Остромир вдруг схватил меня за рукав.

— Там ещё было имя.

— Где?

— На краю тетради. Не в тексте. Приписка. Я видел, когда лист перевернулся.

— Какое имя?

Он сглотнул.

— Огнеслава.

Я замерла.

— Что именно?

— Её рукой. Я знаю её руку. Она писала мелко, с наклоном. В черновике смерти тоже был такой знак… Она написала: «Не жертва. Свидетель».

В церкви стало тихо.

Даже Добрыня не сразу понял.

А я поняла.

Поняла так резко, что холод пробежал по спине.

Пятая жена не должна была умереть.

Пятая жена должна была назвать скрытую кровь.

Вот почему меня пытались убить у огней.

Вот почему синий огонь надо было показать людям.

Вот почему все так спешили: если пятая заговорит правильно, старое толкование рухнет.

— Где черновик смерти Огнеславы? — спросила я.

Остромир зажмурился.

— Был в книге.

— Его забрали?

— Нет.

Я подалась вперёд.

— Где он?

— Отец Климент перепрятал. После вашего первого прихода. Сказал, если вы снова спросите, значит, время пришло.

— Куда?

Остромир облизнул губы.

— Я не знаю. Клянусь.

Добрыня тихо зарычал.

— Писец.

— Не знаю! Но он сказал странно. «Мёртвые жёны ближе к воде, чем к чернилам».

Вода.

Баня.

Рогнеда.

Варка.

Или река.

Нет, Климент не говорил случайно. Он боялся. Значит, оставил подсказку так, чтобы её понял тот, кто уже ходил по следам жён.

— Ближе к воде, — повторила я.

Любомир сказал:

— Баня?

Я посмотрела на него.

— Или место, где моют мёртвых.

Добрыня помрачнел.

— Варка.

Я кивнула.

— Нам нужно к бане.

— Сначала вывести писца.

— Да.

Остромир вскинул голову.

— Нет! Меня нельзя к людям. Они скажут, что я сам отдал книги. Что я спрятался. Что я трус.

— Ты и есть трус, — сказал Добрыня.

Писец побледнел.

— Воевода…

— Но живой трус с печатью полезнее мёртвого храбреца без языка.

Любомир помог Остромиру подняться.

Я положила восковую печать в маленький кусок ткани и спрятала за пояс. Не доказательство для суда. Пока нет. Но первая вещь, которую нельзя было назвать просто слухом.

Знак.

Старый журавль.

Сухая рука.

Огнеслава: «Не жертва. Свидетель».

Мы уже собирались выйти, когда за дверью послышались шаги.

Много.

Не дружинные. Те идут иначе — тяжело, прямо.

Эти шаги были осторожные, собранные.

Добрыня поднял меч.

Любомир втолкнул Остромира обратно за завесу.

Я медленно повернулась к двери.

Снаружи раздался голос Велемудра:

— Пятая жена не должна трогать украденные слова.

Дверь открылась.

Старый волхв стоял на пороге малой церкви, опираясь на посох. За его спиной — двое людей в серых плащах.

Он посмотрел на меня.

Не на Добрыню. Не на меч. Не на пустой сундук.

На меня.

— Земля уже проснулась, чужая душа, — сказал он. — И если ты назовёшь кровь неправильно, она заберёт не тебя.

Пауза.

Его взгляд стал тяжелее.

— Она заберёт ребёнка.