В гридницу меня вели не как княгиню.

Как обвиняемую.

Разница была в расстоянии.

Когда княгиню ведут по двору, люди расступаются с поклоном. Когда обвиняемую — тоже расступаются, но смотрят иначе. Не в глаза. На руки. На подол. На следы крови. На то, не спрятан ли под рукавом нож, трава, проклятие или чужая душа.

Я шла между Добрыней и Любомиром. За нами вели Сивку — старую няньку, которая пыталась отравить Ясну. Её руки были связаны, но шла она сама, мелко переступая, будто всё ещё несла не свою вину, а чужое поручение.

Малуша осталась с Ясной.

Яромира велела запереть детский терем изнутри и поставить Варку у двери.

— Если кто войдёт без моего слова, — сказала Варка, — я ему ковш в глотку забью.

Я поверила.

Варке в такие минуты верилось больше, чем дружине.

У крыльца гридницы уже стояли люди. Бояре, старшие дружинники, теремные женщины, Черноречские послы. Святозар был там же — красивый, бледный после бессонной ночи, с холодной улыбкой. Когда он увидел меня, улыбка стала шире.

— Сестрица, — сказал он тихо, когда я проходила мимо. — Ты умеешь выбирать место для позора.

Я остановилась.

Добрыня недовольно вздохнул, но не дёрнул меня.

— А ты всё ещё путаешь позор с тем, что видят люди, — сказала я. — Позор — это то, что прячут.

Улыбка Святозара дрогнула.

— Черноречье не будет защищать ведьму.

— Хорошо. Мне не придётся благодарить.

Я пошла дальше.

Внутри гридница была полна дыма, голосов и тревоги. На длинных лавках сидели бояре. У стен стояли дружинники. Пять огней уже не горели, но запах обряда всё ещё держался в одежде людей: дымная соль, мёд, мокрая шерсть, страх.

На княжьем месте Ратибора не было.

Это сразу заметили все.

Его отсутствие было громче любого крика.

Вместо него у высокого стола стоял Миронег Сухорукий.

Не на княжьем месте. Нет. Он был слишком умён для прямого вызова. Стоял чуть ниже, скромно, будто только удерживал порядок, пока больной князь не может говорить.

Рядом с ним — Радомир Тихий.

Я видела его раньше мельком: мягкое лицо, спокойные глаза, аккуратная борода, голос человека, который умеет жалеть так, чтобы ему за это верили. Он не выглядел убийцей ребёнка. Не выглядел заговорщиком. Не выглядел человеком, чьё имя старуха назвала рядом с ядом.

Вот поэтому он был опасен.

Твердяты не было.

Это тоже заметили все.

Ждан был под замком. Климент исчез. Остромир прятался под охраной Добрыни. Ратибор лежал после яда. Ясну едва не отравили. Неждан мёртв.

А судить собирались меня.

Миронег поднял здоровую руку.

— Пятая княгиня пришла.

Шум сразу стал ниже.

Не исчез.

Просто спрятался.

— Милена Черноречская, — продолжил он, — дочь рода, отданного в мир Волчьему дому. Ныне на ней лежит тяжёлая тень: отказ от чаши, синий огонь, болезнь князя, смерть Неждана, связь с лесными беглыми и исчезновение церковных книг.

Добрыня шагнул вперёд.

— Осторожнее, боярин. Ты говоришь не при князе, но в его доме.

Миронег склонил голову.

— Именно поэтому говорю мягко, воевода. Я не обвиняю. Я прошу совета решить, как уберечь дом от дальнейшей крови.

Как красиво.

Не обвиняю.Уберечь.Дом.

Так ложь надевает чистую рубаху.

Радомир поднялся.

— Мы все желаем князю здравия. Но пока он слаб, нельзя позволять страху ходить по двору без узды. Люди шепчут. И если мы не спросим пятую княгиню здесь, они спросят её на площади.

— А площадь добрее? — спросила я.

Он повернулся ко мне.

Мягко.

Печально.

— Толпа не знает жалости, княгиня. Поэтому мы и хотим защитить вас от неё.

— От неё или от слов, которые я могу сказать раньше вас?

В гриднице кто-то зашептался.

Миронег не изменился в лице.

Радомир чуть улыбнулся.

— Вы устали. Ночь была тяжёлой.

— Да. Особенно для Неждана.

Улыбка исчезла.

Хорошо.

Значит, попала.

Яромира вошла позже всех.

Без объявления.

Просто открылась боковая дверь, и вдовая княгиня появилась в гриднице. Все встали. Даже Миронег поклонился чуть ниже обычного.

Яромира шла медленно, с прямой спиной. На лице ни слезы, ни страха. Только ледяная власть женщины, которая уже решила, что сегодня не позволит чужим мужчинам говорить за её дом.

— Совет без князя? — спросила она.

Миронег поклонился.

— Малый совет, княгиня. Для порядка.

— Порядок любит спешку?

— Беда любит её больше.

— Тогда говорите. Быстро.

Он принял это как разрешение.

Я — как предупреждение.

Миронег повернулся к людям.

— Факты известны. Пятая княгиня отказалась пить чашу у Пяти Огней. Князь выпил сам и пал от болезни. После этого умер Неждан, мальчик, которого многие считали возможной кровной опорой дому. В его руке нашли красную нить. Затем княгиня покинула город и встречалась в Чёрном бору с беглой женой Ладой, которую давно считают изменницей. Теперь пропали церковные книги.

Он сделал паузу.

Идеальную.

Чтобы люди сами достроили обвинение.

Ведьма.Шпионка.Черноречская рука.Чужая душа.

Я сказала:

— Вы забыли несколько фактов.

Все посмотрели на меня.

— Чашу держали Велемудр и Ждан. Я отказалась пить, потому что почувствовала горький корень. Князь подтвердил чашу собой и едва не умер. Неждан умер не у ледника — его держали в сеннике, и это видел Тихон. Тихона пытались убить. Борьку подстрелили, когда он бежал к лесу. Сивка пыталась отравить Ясну по чужому велению. А церковные книги исчезли до того, как я успела их увидеть.

Шум стал громче.

Радомир шагнул вперёд.

— Сивка?

Добрыня жестом велел вывести старуху.

Её поставили в середине зала.

Она выглядела ещё меньше, чем в детском тереме. Жалкая старая женщина среди мечей, шуб и родовых перстней.

Но жалость не отменяла пузырёк с ядом.

— Сивка, — сказал Добрыня. — Говори, кто дал тебе настой для княжны.

Старуха дрожала.

Губы её шевелились, но звука не было.

Радомир мягко сказал:

— Не пугайте старую няньку. Она много лет служила дому. Её разум мог помутиться от ночного страха.

— Как вовремя, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Княгиня, вы сейчас готовы обвинить каждого, кто не согласен с вами.

— Нет. Только тех, кого называют рядом с ядом.

— Сивка не называла меня.

Гридница стихла.

Он сказал это слишком быстро.

Яромира медленно повернула голову к нему.

Добрыня тоже.

Радомир понял ошибку сразу.

Но слово уже вышло.

Я шагнула ближе.

— Я не произносила вашего имени.

Миронег опустил взгляд.

На мгновение.

Всего на мгновение.

Но я увидела.

Радомир улыбнулся. Уже иначе. Жёстче.

— Мне сообщили, что старая нянька бредит моим именем. В таком доме слухи ходят быстрее вас, княгиня.

— Слухи, — сказала я. — Или люди Миронега?

Миронег поднял глаза.

— Осторожнее.

— Я уже слышала.

Святозар вдруг поднялся со своего места.

— Черноречье требует ясности. Если Милена обвиняет стужских бояр без доказательств, её слова позорят мой род. Если она говорит правду — Волчий дом гнил изнутри. В обоих случаях её нельзя держать у постели князя.

Вот и он.

Мой род.

Которому выгодна любая моя гибель, если её можно красиво предъявить.

— Ты очень переживаешь за моё положение, Святозар, — сказала я.

— За род.

— Я так и сказала.

Он побледнел.

В гриднице кто-то нервно усмехнулся и сразу замолчал.

Миронег поднял руку.

— Видите? Пятая княгиня спорит со всеми. С мужним домом. С родным домом. С волхвами. С церковью. Она вносит смуту.

— Нет, — сказала я. — Я называю то, что вы привыкли хоронить.

— Тогда назовите доказательство.

Вот оно.

Главный удар.

Не правда. Доказательство.

Я могла рассказать о Хвое. Но Хвоя не пришла бы подтвердить. Могла говорить о Тихоне. Он ранен. О Борьке — мальчишка со стрелой в спине. О Сивке — старая нянька, которую уже назвали помутневшей. О восковой печати — её можно объявить украденной. О словах Остромира — трус, спрятавшийся в кладовке.

Правда была у меня в руках.

Но каждая её часть была слабой по отдельности.

Миронег знал это.

Он всю жизнь строил такие правды: настоящие, но беспомощные.

Я глубоко вдохнула.

— Дайте стол.

Все замолчали.

— Что? — спросил Радомир.

— Стол. Чистую ткань. Чашу из детского терема. Пузырёк Сивки. Красную нить Неждана. Стрелу из спины Борьки. Восковую печать из церкви. И кольцо Луши, которое сейчас у князя.

Миронег прищурился.

— Вы хотите устроить гадание?

— Нет. Разбор следов.

— Женщина будет учить совет следам?

Добрыня вдруг сказал:

— Будет.

Все повернулись к нему.

Воевода стоял тяжёлый, мрачный, с лицом человека, которому проще было бы проломить кому-нибудь голову. Но он выбрал говорить.

— Я видел рану Неждана. Видел сенник. Видел кровь у конюшен. Видел Тихона с ножом в боку. Видел Борьку со стрелой. Пятая княгиня не всегда говорит как положено. Но пока она смотрела на следы, мы находили живых раньше, чем они становились мёртвыми.

В гриднице стало очень тихо.

Это было больше, чем поддержка.

Это был меч, положенный рядом с моими словами.

Любомир вышел вперёд.

— Я принесу вещи.

— Не надо, — сказал Радомир. — Это унизит совет.

Я посмотрела на него.

— Или покажет, что вы боитесь не колдовства. А порядка.

Слово вернулось к ним.

И ударило больно.

Яромира подняла руку.

— Принести.

Миронег повернулся к ней.

— Княгиня-мать…

— Я сказала — принести.

Любомир ушёл.

В ожидании зал загудел. Люди перешёптывались. Сивка плакала. Святозар смотрел на меня с ненавистью. Радомир — с холодной сосредоточенностью. Миронег — спокойно.

Слишком спокойно.

Через несколько минут Любомир вернулся с двумя дружинниками. На стол положили ткань. Потом — пузырёк. Обломок стрелы. Красную нить. Восковую печать в ткани. Чашу с треснутым краем. Кольца Луши не было.

— Князь не отдал, — сказал Любомир тихо.

У меня что-то дрогнуло внутри.

— Почему?

— Сказал, сам принесёт.

В гриднице поднялся шум.

Я резко повернулась к двери.

Нет.

Нет, Ратибор.

Не сейчас.

Но двери уже открылись.

Сначала вошёл Добрыня, который, оказывается, успел выйти к нему навстречу и теперь был мрачнее смерти. Потом двое дружинников. Между ними — Ратибор.

Он шёл сам.

Почти.

Одна рука лежала на плече Добрыни, другая сжимала край пояса. Лицо белое, губы серые, шаги тяжёлые. Но он шёл.

Гридница встала.

Вся.

Даже Миронег.

Ратибор дошёл до княжьего места и не сел.

Слишком упрямый.

Слишком гордый.

Слишком живой.

— Суд, — сказал он хрипло, — без князя?

Никто не ответил.

Он перевёл взгляд на меня.

На стол.

На вещи.

На Сивку.

На Радомира.

Потом поднял руку и положил на ткань кольцо Луши.

— Продолжай, — сказал он мне.

Одно слово.

Но в нём было больше доверия, чем в любой защите.

Я посмотрела на Ратибора. Он стоял на грани обморока, но не отступал. Он не запер меня. Не увёл. Не приказал молчать.

Он дал мне место.

И теперь отступить было нельзя.

Я положила рядом с кольцом пузырёк Сивки.

— Тогда начнём с простого, — сказала я. — С того, что люди называют знаками, когда не хотят видеть руки.

Миронег смотрел на меня без улыбки.

Радомир — тоже.

А за окнами гридницы наконец поднялось солнце.

И в его бледном свете все маленькие вещи на столе вдруг стали похожи не на мусор, а на голоса мёртвых.