Княжья горница была полна людей.

Слишком полна для больного человека.

У двери стоял Добрыня — мрачный, злой, с рукой на рукояти меча. У окна — Яромира, бледная и прямая, будто ночь вовсе не коснулась её. У печи — Всеслава с ключами на поясе. Малуша держалась ближе к стене и сразу нашла меня глазами.

Она была напугана.

Не просто испугана — предупреждала взглядом.

У лавки, где лежал Ратибор, стоял Миронег Сухорукий.

Очень близко.

Слишком близко.

Он говорил тихо, почти ласково:

— …земля не может ждать, княже. Пока вы слабы, слухи растут. Нужно показать людям порядок. Собрать бояр. Объяснить синее пламя. Отвести пятую княгиню под защиту женского терема.

Ратибор лежал полусидя, опираясь на подушки. Лицо серое, губы бледные, волосы прилипли ко лбу. Но глаза были открыты.

И в них снова жил князь.

Слабый телом.

Опасный взглядом.

Когда я вошла, он повернул голову.

Не быстро. Видно было, что любое движение даётся болью.

Но повернул.

— Где была?

Голос хриплый. Низкий. Едва слышный.

И всё равно это был приказ.

Я остановилась у двери. На подоле — снег и грязь. На рукаве — хвоя. В ладони, сжатой так крепко, что кольцо врезалось в кожу, — смерть служанки, которую никто не собирался помнить.

— В Чёрном бору.

Миронег чуть поднял брови.

— Княже, вы слышите? После ночи яда и смерти Неждана ваша жена покидала город без вашего дозволения.

— Слышу, — сказал Ратибор.

Он смотрел только на меня.

— Зачем?

Я подошла ближе.

Добрыня сделал шаг, будто хотел остановить. Но не остановил.

— За правдой о Ладе.

На имени Лады воздух в комнате изменился.

Яромира закрыла глаза.

Всеслава перестала перебирать ткань.

Малуша вжалась в стену.

Миронег мягко вздохнул, как человек, которому наконец дали нужный повод.

— Вот видите, княже. Я говорил: пятая княгиня слишком глубоко вошла в старые женские бредни. Лада была беглянкой. Изменницей. Её имя давно следовало оставить в грязи, куда она сама себя бросила.

Я посмотрела на него.

— Грязь здесь часто оказывается удобнее могилы.

Ратибор чуть заметно нахмурился.

— Что нашла?

Я раскрыла ладонь.

На ней лежало маленькое серебряное кольцо.

Простое. Помятое. Почти детское.

Не княжеское украшение. Не родовая драгоценность. Не вещь, ради которой бояре поднимают мечи.

Просто кольцо девушки, которую звали Лушей.

— Это не Ладыно, — сказала я.

Ратибор смотрел на кольцо.

Долго.

Слишком долго.

— Чьё?

Вот теперь я почувствовала, как трудно будет произнести.

Не потому что боялась Миронега.

Потому что за этим именем стояла женщина, которую убили так удобно, что даже память о ней стала лишней.

— Служанки Лады. Её звали Луша.

Малуша тихо всхлипнула.

Миронег сказал:

— Странная сказка. Беглянка дала вам безделушку мёртвой девки, и теперь это правда?

— Нет. Пока это след.

— След чего?

— Того, что в ночь исчезновения Лады в её плаще вывезли не Ладу.

Ратибор побледнел сильнее.

— Что?

Я подошла ещё ближе и положила кольцо на край лавки перед ним.

— Тихон видел сани. В них была девушка в Ладином плаще. Не княгиня. Служанка. С рабочими руками. Потом её нашли у Волчьего рва. Лицо разбили. Тело обожгли. Чтобы никто не спросил, кто она.

Ратибор молчал.

Это было страшнее любого крика.

Миронег мягко сказал:

— Конюший ранен, напуган, мог бредить. Тихон всегда был старым человеком с тяжёлой совестью.

— Удобно, — сказала я. — Все свидетели у вас либо мёртвые, либо бредят, либо виноваты в собственной памяти.

Он повернулся ко мне.

— Осторожнее, княгиня.

— Я всю ночь стараюсь. Не помогает.

Добрыня кашлянул, но не от смеха. Скорее чтобы скрыть, что почти позволил себе его.

Ратибор поднял руку.

Слабую. Дрожащую.

Но все замолчали.

Он взял кольцо. Пальцы плохо слушались, и серебро чуть не выскользнуло. Я машинально протянула ладонь, чтобы помочь, но остановилась.

Он справился сам.

Смотрел на кольцо так, будто оно было тяжелее меча.

— Луша, — сказал он.

Тихо.

Без титула.

Без «служанка».

Просто имя.

В комнате никто не дышал.

Хвоя просила именно этого.

«Пусть хоть одну служанку в этом доме не сотрут ради княжьего покоя».

Я почувствовала, как сжались глаза. Не от слёз. Я не собиралась плакать перед Миронегом.

Но имя прозвучало.

И что-то маленькое, давно убитое, вдруг получило место в мире.

Ратибор закрыл глаза.

— Я не знал.

Миронег сразу сказал:

— Княже, не позволяйте…

— Молчать.

Слово вышло хрипом.

Но Миронег замолчал.

Ратибор открыл глаза и посмотрел на него.

— Ты был у задних ворот.

Миронег не дрогнул.

— В ту ночь? Княже, прошло столько зим. Я мог быть где угодно по вашему же делу.

— Тихон видел тебя.

— Тихон ранен.

— Хвоя видела тебя.

На этот раз Миронег моргнул.

Один раз.

Слишком быстро для обычного удивления.

— Кто?

Я ответила:

— Женщина, которую вы называете Ладой, чтобы не признавать, что она уже не принадлежит вашему дому.

Ратибор резко перевёл взгляд на меня.

— Она жива?

Я не стала смягчать.

— Лада умерла у рва вместе с Лушей. Хвоя жива.

Его лицо стало таким, будто яд снова вернулся в кровь.

— Ты видела её.

— Да.

— Говорила?

— Да.

— Почему привела не сюда?

Я почти рассмеялась. Горько. Устало.

— Правда? Вы правда спрашиваете, почему женщина, которую объявили изменницей, вместо которой убили служанку, которую годами стирали из дома, не захотела войти в эту горницу?

Ратибор ничего не ответил.

Потому что ответ был очевиден.

Яромира вдруг сказала:

— Лада всегда была тихой.

— Нет, — сказала я, не глядя на неё. — Она была безродной. Это разные вещи.

Всеслава медленно подняла глаза.

Малуша смотрела на меня так, будто я сказала что-то важное не только о Ладе.

Миронег оперся здоровой рукой на посох.

— Даже если эта… Хвоя существует, её слова ничего не значат. Беглая жена будет лгать, чтобы оправдать позор. Особенно если рядом варяг, который когда-то помог ей уйти.

— Она не оправдывалась, — сказала я. — Она себя уже осудила строже, чем весь ваш совет сумел бы.

— Трогательно.

— Нет. Страшно.

Ратибор спросил:

— Что она сказала?

Я посмотрела на Миронега.

— Она видела сухую руку. После Добравы. После Рогнеды. В ночь своего побега. И слышала фразу: «Пусть найдут след, но не тело».

Миронег улыбнулся.

Едва.

— Княже, если бы я хотел погубить ваш дом, я бы не оставлял такие грубые слова на слух испуганной женщины.

— Нет, — сказала я. — Вы бы сделали именно так. Потому что испуганной безродной женщине никто бы не поверил.

Ратибор смотрел на Миронега.

Не говорил.

Но впервые за всё время старый боярин выглядел осторожнее.

Не испуганным.

Ещё нет.

Просто понял: яд не убил князя, Неждан не замолчал всё, Лада не исчезла до конца, а пятая жена вернулась из леса с именем.

Имена были опаснее ножей.

— Тебя надо отослать, — сказал Миронег вдруг.

Не Ратибору.

Мне.

— Подальше от больного князя, от горя, от слухов. Я скажу мягко: пятая княгиня пережила обряд и испугалась. Ей нужен покой. Женщины поймут. Люди поймут.

— Люди поймут то, что вы им скажете.

— Поэтому и надо говорить первым.

Ратибор медленно повернул голову.

— Ты слишком часто думаешь за людей.

Миронег поклонился.

— Потому что кто-то должен, пока вы слабы.

Добрыня шагнул вперёд.

— Осторожнее.

— Я говорю правду, воевода. Князь отравлен. Неждан мёртв. Твердята исчез. В городе шепчут о ведьме. Черноречье ждёт повода. Если мы не соберём совет, совет соберётся сам.

— Пусть, — сказал Ратибор.

Я резко посмотрела на него.

Он говорил с трудом. Каждое слово будто резало горло.

Но говорил.

— Добрыня.

— Княже.

— Твердяту найти. Живым.

— Если получится.

— Живым.

Добрыня кивнул.

— Ждан?

— Под замком. Никого к нему без тебя и Всеславы.

— Сделаю.

— Неждана не хоронить до моего слова.

Яромира резко сказала:

— Ратибор…

— Нет.

Он даже не посмотрел на мать.

— Его уже использовали мёртвым. Хватит.

В горнице стало тихо.

Ратибор сжал кольцо Луши в ладони.

— В малую церковь послать за Климентом. И за Остромиром. Все записи о Ладе, Огнеславе, Добраве и Рогнеде — сюда.

Миронег поднял брови.

— Княже, вы хотите тащить церковные книги в больную горницу?

— Да.

— Это может быть истолковано как давление на новую веру.

— Пусть истолкуют после того, как принесут.

Я почти услышала в его голосе прежнего Ратибора.

Почти.

Но потом он побледнел, и рука с кольцом дрогнула.

Я подошла ближе.

— Хватит. Вам нельзя сейчас отдавать приказы.

— Можно.

— Нет.

— Я князь.

— Вы больной упрямый человек, который вчера пил яд из сомнительной чаши.

Добрыня отвёл взгляд.

Малуша зажала рот рукой.

Яромира посмотрела на меня так, будто решала, убить сейчас или позже.

Ратибор, к моему удивлению, почти улыбнулся.

Совсем слабо.

— Всё та же.

У меня внутри оборвалось.

Всё та же.

Не Милена.

Не Александра.

Что он имел в виду — я не знала.

И боялась узнать при свидетелях.

Миронег это заметил.

Конечно заметил.

Его взгляд стал тоньше.

— Княже, вам действительно нужен покой. А пятая княгиня слишком горячит вашу кровь.

— Мою кровь уже горячили без неё.

— Тем более.

Ратибор повернул к нему лицо.

— Выйди.

Миронег замолчал.

— Княже?

— Выйди. И не собирай совет без моего слова.

— Бояре уже ждут.

— Пусть стоят. Для верности им полезно.

— Земля…

— Земля не рухнет за час.

— Иногда хватает мгновения.

— Тогда молись, чтобы оно уже прошло.

Миронег поклонился.

Медленно.

Очень правильно.

— Как скажете, княже. Я рад видеть вас в разуме.

— Не сомневаюсь.

Сухорукий повернулся к двери.

У самого порога остановился.

— Пятая княгиня.

Я не ответила.

— Лесные женщины умеют рассказывать красивые сказки. Но помните: если Лада жива, значит, она много лет позволяла вашему князю жить с позором. Иногда выжившие страшнее убийц.

— Это правда, — сказала я.

Он слегка удивился.

— Но убийцы всё равно хуже.

Миронег улыбнулся.

— Посмотрим, что скажет город.

И вышел.

Дверь закрылась.

В комнате стало тише, но не легче.

Ратибор ещё несколько секунд смотрел на дверь. Потом силы резко ушли из него. Он откинулся на подушки, дыхание стало тяжёлым.

Я сразу проверила пульс.

— Всё. Больше никаких разговоров.

— Климент…

— Добрыня пошлёт.

Добрыня кивнул и вышел.

Яромира осталась у окна. Всеслава — у печи. Малуша — у стены. Никто не уходил. Все понимали: то, что сейчас прозвучало, уже невозможно засунуть обратно в тишину.

Ратибор открыл глаза.

— Луша, — сказал он снова.

— Да.

— Я не знал её.

— Теперь знаете имя.

Он сглотнул.

— Мало.

— Да.

Это было мало.

Поздно.

Почти ничего.

Но иногда правда начинается не с кары. С имени.

— Хвоя… ненавидит меня?

Я посмотрела на него.

Можно было солгать. Сказать — нет. Смягчить. Спрятать за «она устала» или «ей больно».

Но мы оба слишком устали от красивой лжи.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Имеет право.

Я молчала.

Эта ночь делала с ним что-то страшное.

И, возможно, нужное.

Он больше не защищался от вины приказами. Не перекладывал её на роды, обряды, угрозы войны. Просто принимал. По капле. Как яд, который надо пережить, если хочешь дожить до правды.

— Ты вернулась, — сказал он вдруг.

— Что?

— Из леса. Вернулась.

— У меня здесь пациент.

— Только поэтому?

Я посмотрела на его лицо. Бледное, измученное, опасно живое.

Вспомнила, как Хвоя сказала: «Все княжьи женщины сначала так говорят».

— Нет, — сказала я.

Одно слово.

Слишком короткое.

Слишком честное.

Он открыл глаза.

Между нами повисло что-то, чему сейчас не было места: не после Неждана, не после Луши, не после Лады, не при Яромире, Всеславе и Малуше в комнате.

Но оно всё равно было.

Ратибор чуть слышно произнёс:

— Александра.

Малуша застыла.

Яромира резко повернулась.

Всеслава подняла голову.

Сердце остановилось.

Нет.

Не сейчас.

Я наклонилась к нему быстро, как к больному, который бредит.

— Жар поднимается, — сказала я громко. — Он снова путает слова.

Ратибор смотрел на меня.

И понял.

Понял, что только что почти выдал меня.

В его глазах мелькнуло ясное, болезненное осознание.

— Милена, — сказал он уже громче.

Я выдохнула.

— Да, княже.

— Не уходи.

Яромира смотрела на нас слишком внимательно.

Всеслава — ещё внимательнее.

Малуша — почти не дышала.

Я ответила так, чтобы это звучало как уход за больным.

— Пока вы не сможете сидеть без обморока — не уйду.

Он закрыл глаза.

— Упрямая.

— Живите — спорьте.

Его дыхание выровнялось.

Я только тогда поняла, что рука у меня всё ещё дрожит.

Через некоторое время вернулся Добрыня.

Лицо у него было плохое.

Очень плохое.

— Что? — спросила Яромира.

— Климента в церкви нет.

Я встала.

— Где он?

— Ищут.

— Остромир?

— Тоже нет.

Всеслава медленно сжала ключи.

Добрыня посмотрел на меня.

— А книги смертей пропали.

У меня похолодела спина.

Хвоя сказала: «Там, где ложь умеет читать».

Мы опоздали.

Или кто-то опередил нас ровно настолько, насколько было нужно.

Ратибор открыл глаза.

— Церковь…

Я уже шла к двери.

— Лежать.

— Милена.

Я остановилась.

Он смотрел на меня из-под тяжёлых век. Взгляд был слабый, но приказ в нём держался.

— Не одна.

Добрыня уже стоял у выхода.

— Не одна, — сказал он за меня.

Я сжала пустую ладонь, где ещё минуту назад лежало кольцо Луши.

Теперь кольцо было у Ратибора.

Имя служанки осталось в комнате.

А правда Огнеславы исчезла вместе с церковными книгами.

За окном серел рассвет.

День начинался с новой пропажи.