К конюшням я шла почти бегом.

Добрыня шагал рядом, как каменная стена на ногах. За нами — двое дружинников с факелами. Ночь уже стала серой перед рассветом, но темнота всё ещё держалась за углы двора. В снегу путались следы: сапоги, полозья, капли крови, отпечатки конских копыт.

Слишком много следов.

Когда следов слишком много, их тоже можно использовать как ложь.

Конюшни встретили нас запахом сена, навоза, кожи, дыма и тёплых лошадиных тел. После ледника этот запах показался почти живым. Грубым, тяжёлым, настоящим.

У старой стойловой стены, на расстеленной рогоже, лежал Тихон Конюший.

Я узнала его не сразу. На пристани он казался крепким, сухим мужчиной, который сам похож на старое дерево: молчаливое, упрямое, пережившее много зим. Теперь лицо у него стало серым, губы посинели, а правая рука была прижата к боку. Между пальцами темнела кровь.

Рядом суетился молодой конюший с испуганными глазами.

— Не трогать его, — сказала я сразу.

Парень отдёрнул руки.

— Я только…

— Ты уже «только» достаточно. Воду. Чистую. Ткань. Мёд. Нож — прокалить.

Добрыня рявкнул:

— Слышали?

Люди бросились выполнять.

Я опустилась рядом с Тихоном.

— Слышишь меня?

Он открыл глаза не сразу. Взгляд мутный, но осмысленный. Хорошо. Очень хорошо.

— Княгиня, — выдохнул он. — Коням… не место бабам.

— Согласна. Но люди опять попытались умереть без моего разрешения.

Его губы дрогнули. Почти улыбка.

— Резкая ты.

— Рана тоже.

Я осторожно убрала его руку.

Нож вошёл под рёбра сбоку. Не очень глубоко, если повезло. Если не повезло — мог задеть внутренности. Крови было много, но не фонтаном. Значит, крупный сосуд цел. Пока.

Пока.

Я ненавидела это слово.

— Кто ударил?

Тихон закрыл глаза.

— Не видел.

— Лжёшь.

— Не видел лица.

— А что видел?

Он тяжело вдохнул и тут же скривился.

— Рукав.

— Какой?

— Тёмный. Медная застёжка. Кривой крюк.

Добрыня медленно повернул голову к одному из дружинников.

— Найти Твердяту.

— Уже ищут, воевода.

— Ищите лучше.

Я взяла мокрую ткань, промыла край раны. Тихон стиснул зубы, но не закричал.

— Терпи.

— Всю жизнь этим и занят.

— Сегодня разнообразим. Ещё и выживешь.

Он хрипло рассмеялся и сразу закашлялся.

Плохо.

Я прижала ткань к ране.

— Дыши неглубоко. Не геройствуй.

— Поздно. В княжьем доме все герои после того, как их уже порезали.

Добрыня присел рядом.

— Тихон. Кто держал Неждана в сеннике?

Конюший посмотрел на него.

— Не здесь спрашивай.

— Здесь.

— Стены с ушами.

— Уши отрежем.

Тихон снова попытался усмехнуться, но боль скрутила лицо.

— Мальчишку привезли на малых санях.

Я замерла.

— Когда?

— После обряда. Когда князя в горницу несли, двор весь туда смотрел. А с задней стороны… сани прошли.

— Кто вёз?

— Борька правил. Семён шёл сзади. Ещё двое в плащах.

— Твердятины?

— Один — да. Второго не знаю.

— Неждан был жив?

Тихон молчал.

Я сильнее прижала ткань.

— Был жив?

— Был, — выдохнул он. — Рот завязан. Руки тоже. Дёргался. Не сильно. Маленький ведь.

Молодой конюший у стены перекрестился по-новому, потом сплюнул по-старому. В этом доме даже страх не мог выбрать веру.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет.

Неждан ещё был жив, когда его везли.

Значит, у него был шанс.

И кто-то этот шанс перерезал.

— Куда его внесли? — спросила я.

— В старый сенник. Там доски пустые внутри. Можно человека спрятать, если надо.

Добрыня сжал кулак.

— Кто велел?

Тихон перевёл взгляд на него.

— Думаешь, мне приказ показали?

— Ты слышал имя?

— Слышал, как Борька сказал: «Кривой велел не шуметь».

Твердята.

Не главный.

Но рука.

Снова рука.

— А потом? — спросила я.

— Потом я пошёл к сеннику. Думал… — Он тяжело сглотнул. — Думал, мальчишку хотя бы развязать. Дверь уже была открыта. Неждана не было. Только кровь на соломе и доски исцарапаны.

— Ты видел, кто вынес тело?

— Нет.

— А кто ударил тебя?

— Когда вышел. Из-за стойла. Один удар. Быстрый. Хотели, чтобы молчал.

— Но не добили.

— Лошадь помешала.

Я подняла голову.

— Какая?

Тихон кивнул в сторону дальнего стойла.

Там стояла вороная кобыла. Умная, нервная, с белым пятном на лбу. Она била копытом, прядала ушами и смотрела на всех так, будто давно решила: люди — самая глупая порода скота.

— Зорька, — сказал Тихон. — Укусила пса за плечо. Он ругнулся. Я упал. Он решил, что хватит.

Добрыня встал и подошёл к кобыле. Посмотрел на пол.

— Кровь.

— Не моя, — сказал Тихон. — На зубах у неё тоже была.

Добрыня повернулся к дружиннику.

— Осмотреть всех людей Твердяты. У кого плечо или рука порвана — ко мне. Если прячется — тащить.

— Есть.

Я наконец промыла рану и увидела: удар скользнул по ребру. Глубоко, но не смертельно, если не загноится. Если у нас будет чистота. Если он не решит завтра ходить. Если его снова не попытаются зарезать.

Слишком много «если».

— Жить будешь, — сказала я.

Тихон посмотрел на меня.

— Не обещай того, что не в твоих руках.

— В моих руках сейчас твой бок. Этого достаточно.

Я обработала рану, заложила мёд, перевязала туго. Он терпел молча, только пот выступил на лбу. Настоящий терпеливый человек. Не тот, кто не чувствует боли, а тот, кто давно понял: крик не всегда помогает.

Когда я закончила, он вдруг схватил меня за запястье.

Силы в руке оказалось больше, чем должно было быть.

— Не уходи к бору одна.

Я застыла.

Добрыня тоже услышал.

— К какому бору? — спросил воевода.

Тихон смотрел только на меня.

— К Чёрному.

— Почему ты решил, что я туда пойду?

— Потому что все следы туда ведут, если долго по ним идти.

— Ты знаешь о Ладе.

Это не был вопрос.

Тихон закрыл глаза.

— Знаю, что лошадь не врёт.

— Объясни.

Он тяжело вдохнул.

— В ночь, когда Лада «сбежала», мне велели готовить рабочие сани. Не княжьи. Без узоров, без звона, с серым пологом. Сказали — рыбу к леднику везти.

— Кто сказал?

— Твердята принёс приказ. Но приказ был не его.

— Чей?

Тихон молчал.

Добрыня наклонился ближе.

— Чей?

— Сухорукий стоял у задних ворот.

В конюшне стало тихо.

Даже лошади будто перестали жевать.

Миронег.

Снова он.

Тихон открыл глаза.

— Не один. С ним был человек в волховском плаще. Лица не видел. Только посох.

Велемудр?

Или кто-то из его людей.

Я почувствовала, как цепь становится длиннее, тяжелее.

— Лада была в санях?

— Нет.

Я растерялась.

— Что значит — нет?

— В санях была девка в её плаще.

Молодой конюший охнул.

Добрыня ругнулся сквозь зубы.

У меня похолодели пальцы.

— Живая?

Тихон отвёл взгляд.

Вот и ответ.

— Я не сразу понял, — сказал он глухо. — Метель была. Лицо закрыто. Полог завязан. Думал — княгиня. Потом рука выпала. Рабочая рука. Не княжья. С обожжённым пальцем. У Лады таких не было.

Служанка.

Та, что умерла вместо неё.

«Сбежала не одна».

Нет. Не просто с кем-то.

Вместо кого-то.

— А настоящая Лада? — спросила я.

Тихон посмотрел на ворота конюшни.

— Настоящая пошла пешком.

— Куда?

— К старым сваям. Не одна. С ней был варяг.

— Эйрик?

— Не знаю. Тогда он был без шлема, а я варягов по шлемам различал. Седой, высокий. Может, он.

— Почему ты молчал?

Он резко повернул голову ко мне. От боли лицо исказилось, но голос стал твёрже.

— Потому что утром мне показали ту девку.

Я не сразу поняла.

— Какую?

— Которая в плаще была. Нашли у Волчьего рва. Лицо разбито. Тело обожжено. Сказали: «Будешь помнить не то — так же вспомнят о твоей жене».

Молчание стало густым.

— У тебя есть жена? — спросила я тихо.

— Была.

Ответ прозвучал хуже, чем «да».

— Они всё равно её убили?

— Не сразу. Через зиму. Горячка. Ждан лечил.

Я закрыла глаза.

Горький корень ходил по этому дому как мелкая монета: из руки в руку, из чаши в чашу, из судьбы в судьбу.

— Ты мог сказать Ратибору, — сказал Добрыня.

Тихон посмотрел на него тяжело.

— Мог. А князь кого бы спросил? Твердяту? Миронега? Волхва? Лекаря? Все были бы чистые. А я — конюший, который видел в метель чужую руку из-под полога.

Добрыня не ответил.

Потому что Тихон был прав.

Правда без защиты — просто новый способ умереть.

Я встала, чувствуя, как ноет перевязанная ладонь.

— Где след Лады заканчивается?

Тихон покачал головой.

— Не заканчивается. Уходит.

— К Чёрному бору?

— Сначала к реке. Потом к лесу. Варяг вернулся один. Через три дня к конюшням пришла женщина. Не Лада. Лесная. Взяла старый плащ с чужим швом и сказала: «Если когда-нибудь пятая спросит — не ври».

Ставра.

— И ты не врал, — сказала я.

Тихон усмехнулся.

— Долго не врал молча.

Добрыня тяжело поднялся.

— Тебя надо перенести под охрану.

— Не в княжью горницу, — сказал Тихон сразу.

— В малую избу у конюшен. Четверых людей поставлю.

— Ставь тех, у кого руки чистые.

— У меня таких мало.

— Тогда ставь тех, кто боится князя больше Твердяты.

Добрыня кивнул.

Я уже хотела выйти, когда в конюшню вбежал Любомир.

Без улыбки.

Снег на плечах. Дыхание сбито.

— Воевода.

— Что?

— Борьку нашли.

— Жив?

Любомир посмотрел на меня.

— Пока.

Слово снова вернулось.

— Где? — спросил Добрыня.

— У северной калитки. Пытался выйти к лесной дороге. Стрела в спине. Но дышит.

— Кто стрелял?

Любомир достал из-за пояса короткую стрелу с чёрным оперением.

На древке была привязана тонкая полоска бересты.

Он протянул её мне.

Я развернула.

Буквы были вырезаны криво, но уверенно:

«Не ищи Ладу в городе. Хвоя ждёт у старой сосны до рассвета».

Хвоя.

Имя ударило странно.

Не Лада. Уже не Лада.

Женщина, которая выжила, взяла себе другое имя.

Добрыня прочитал через моё плечо и выругался.

— Ловушка.

— Возможно.

— Не возможно. Точно.

— Но если Борька жив, он может подтвердить Твердяту.

— Или умрёт раньше, чем скажет.

— Значит, пойдём к нему.

Добрыня схватил меня за локоть.

— Нет. Ты вернёшься к князю.

— Борька связан с Нежданом. Тихон связан с Ладой. Лада ждёт до рассвета. Всё происходит сейчас.

— Именно. Слишком много сразу.

Я посмотрела на него.

— Потому что они торопятся.

— Или потому что тебя гонят туда, где легче убить.

— В доме тоже неплохо справляются.

Он сжал челюсть.

— Ратибор бы не пустил.

— Ратибор без сознания.

— Но я знаю, что он приказал бы.

— А я знаю, что он умер бы, пытаясь сделать всё сам.

Добрыня отпустил мой локоть, будто я ударила.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он сказал:

— К Борьке — пойдёшь. К лесу — нет.

— Пока.

— Не играй словами.

— Я живу среди людей, которые играют смертями. Слова — самое мягкое.

Любомир вдруг тихо сказал:

— Рассвет через час.

Мы все посмотрели на конюшные ворота.

За ними серело небо.

Тихон лежал на рогоже и смотрел туда же.

— Лада не ждёт дважды, — сказал он. — Если это правда она.

— А если не она?

— Тогда тот, кто написал, знает её новое имя. Это тоже след.

Я взяла бересту крепче.

Хвоя.

До рассвета.

Старая сосна.

И Ратибор, который лежит в горячке и знает моё настоящее имя.

Князь умирал не только от яда. Дом умирал от правды, которую слишком долго держали под полом, в леднике, в сеннике, в женских горницах и в чужих телах.

Я посмотрела на Добрыню.

— Сначала Борька.

Он кивнул.

— Сначала Борька.

Но мы оба уже знали: после Борьки дорога всё равно пойдёт к лесу.

Потому что Лада, третья жена, наконец перестала быть тенью.

Она назвала себя.

И дала мне меньше часа, чтобы решить, стану ли я следующей женщиной, которая испугается выйти за дверь.