Малуша смотрела на меня так, будто я сама стала тем самым синим огнём.

— Госпожа… — прошептала она. — Он правда сказал?

Я не сразу ответила.

За дверью княжьей горницы шумел двор. Люди ходили, спорили, несли факелы, передавали чужие слова дальше, чем следовало. Где-то там лежал мёртвый Неждан. Где-то там Миронег Сухорукий уже, наверное, превращал мальчика в удобное доказательство. Где-то Твердята искал, кого бы запугать раньше рассвета.

А здесь, за толстой дверью, Ратибор в горячке назвал имя, которого в этом мире не должно было быть.

Александра.

Моё настоящее имя.

Не Милена.Не пятая.Не княгиня.Не Черноречская кровь.

Александра.

— Ты никому этого не скажешь, — произнесла я тихо.

Малуша побледнела ещё сильнее.

— Я не скажу.

— Никому.

— Госпожа, я же…

— Даже если будут спрашивать. Даже если скажут, что князь бредил. Даже если Ждан, Велемудр, Яромира или сам Ратибор…

Я осеклась.

Сам Ратибор.

Если он очнётся и вспомнит, что произнёс, что я отвечу?

Малуша кивнула быстро-быстро, как испуганный ребёнок.

— Не скажу. Пусть язык отсохнет.

— Не надо так.

— У нас так надёжнее.

Она попыталась улыбнуться, но разбитая губа не позволила. Лицо её скривилось от боли.

Я взяла со стола чистую ткань, смочила водой и протянула ей.

— Приложи.

— Вы о себе думайте.

— Я думаю.

— Нет, — сказала Малуша неожиданно твёрдо. — Вы о князе думаете. О Неждане. О Ладе. О мёртвых жёнах. Обо всех, кто уже умер или ещё собирается. А о себе — нет.

Я посмотрела на неё.

В девичьих глазах стояли слёзы, но голос уже не дрожал.

— Если это имя услышат, вас не просто ведьмой назовут. Скажут, что вы чужая. Что настоящую госпожу Милену съели, вытеснили, прокляли. Что вы не человек.

Она говорила то, что я сама боялась сформулировать.

И оттого каждое слово казалось холоднее.

— Может, они будут не так уж далеки от правды, — сказала я.

Малуша отступила на шаг.

— Не говорите так.

— Почему?

— Потому что я не хочу бояться вас тоже.

Эти слова ударили неожиданно больно.

Я хотела сказать, что я не чудовище. Что я такая же запутавшаяся, испуганная, живая. Что я не выбирала это тело. Не выбирала этот брак. Не выбирала проснуться под чужим именем среди людей, которые ждут моей смерти.

Но всё это звучало бы как оправдание.

А Малуша и так знала достаточно, чтобы ей было страшно.

На лавке застонал Ратибор.

Мы обе обернулись.

Он лежал неподвижно, но лицо его изменилось. Жар усилился. Кожа стала влажной, дыхание — тяжёлым и частым. Губы шевельнулись, будто он с кем-то спорил во сне.

Я подошла, положила пальцы на его шею.

Пульс быстрый.

— Воды, — сказала я.

Малуша сразу подала ковш.

Я смочила губы Ратибора. Он попытался отвернуться, как упрямый больной, которому неприятна сама мысль, что ему помогают.

— Даже без сознания спорите, — пробормотала я.

Его веки дрогнули.

— Дверь… — хрипло выдохнул он.

Я наклонилась.

— Что?

— Не открывай…

Малуша застыла у стола.

Я осторожно коснулась его плеча.

— Ратибор.

Он вздрогнул, будто имя вытащило его из другого места, но не сюда — в ещё более страшное.

— Не открывай дверь, — сказал он яснее. — Жди… Я сказал ждать…

Голос изменился. Стал не княжеским. Не властным.

Молодым.

Испуганным.

Я поняла, что сейчас он не здесь. Не в своей горнице после отравления. Он где-то в прошлом. Там, где дверь была закрыта, а за ней кто-то ещё дышал.

Огнеслава?

Я сжала край лавки.

— Кому вы сказали ждать?

Он задышал чаще.

— Она кричала… потом перестала.

Малуша тихо всхлипнула.

Я не отвела взгляда.

— Кто кричал?

— Огонь… дым… не ломать. Мать сказала — не ломать. Ловушка. Если откроем — роды…

Слова рвались, путались, но смысл пробивался сквозь жар.

Комната без двери.

Огнеслава.

Запертая жена.

Ратибор не открыл сразу.

Не потому что не слышал.

Потому что ждал.

Потому что кто-то сказал ждать.

Потому что в княжьем доме даже дверь умирающей женщины могла стать политической ловушкой.

Меня замутило.

Не от крови, не от яда, не от ледника.

От мысли, как долго могла длиться эта пауза.

Сколько ударов в дверь.Сколько криков.Сколько приказов «ждать».Сколько времени нужно, чтобы живая женщина стала мёртвой ошибкой.

Ратибор резко открыл глаза.

На миг я решила, что он очнулся.

Но взгляд был мутным, неузнающим.

— Огнеслава, — прошептал он. — Не молчи.

Я не шевельнулась.

Впервые он сам произнёс её имя.

Не как запрет.Не как мёртвую княгиню.Как женщину, которую не успел спасти.

Он попытался подняться. Слишком резко. Тело не выдержало, его качнуло, и он бы упал с лавки, если бы я не удержала его обеими руками.

— Лежать.

— Дверь…

— Поздно.

Слово вырвалось прежде, чем я успела понять, насколько оно жестоко.

Ратибор замер.

Даже в горячке услышал.

Глаза его медленно сфокусировались на мне.

Не до конца. Но достаточно.

— Ты… — выдохнул он.

Я думала, он снова скажет «Милена».

Он сказал:

— Александра.

Малуша закрыла рот ладонью.

Я ощутила, как внутри всё провалилось.

— Не произносите это.

Он смотрел на меня так, будто видел сквозь жар, боль, яд и чужое лицо.

— Это… твоё.

Я не знала, что страшнее: что он сказал это или что в его голосе не было обвинения.

Только усталое узнавание.

— Нет, — сказала я. — Моё имя Милена.

— Лжёшь плохо.

Я почти рассмеялась.

Глупо. Нервно. На грани.

— Вы при смерти, княже, а всё ещё спорите о качестве моей лжи.

— Не при смерти.

— Пациенты часто ошибаются.

— Князья — редко.

— Сейчас вы не князь.

Он закрыл глаза. На лице мелькнула тень боли.

— Тогда кто?

Вопрос был тихим.

Слишком тихим.

Я не ответила сразу.

В этом была вся суть: если снять с него князя, меч, гривну, власть, страх, гридницу, приказы — кто останется?

Мужчина, который выпил яд за женщину, которой не доверял.

Мужчина, который запер одну жену и теперь слышит её крик в горячке.

Мужчина, который назвал моё настоящее имя, не имея права его знать.

— Человек, которому нельзя сейчас умирать, — сказала я.

Он слабо усмехнулся.

— Приказ?

— Да.

— От тебя?

— От меня.

Он открыл глаза снова.

— Чужая жена… чужое имя… чужой взгляд…

— Замолчите.

— Почему?

— Потому что Малуша слышит.

Малуша тут же пискнула:

— Я не слышу.

Ратибор медленно повернул голову в её сторону. Даже слабый, почти разбитый ядом, он умел смотреть так, что люди вспоминали все свои грехи заранее.

— Не скажешь.

Малуша выпрямилась.

— Не скажу, княже.

— Если скажешь…

— Не надо её пугать, — резко сказала я.

Он перевёл взгляд на меня.

— Защищаешь.

— Да.

— Своих.

Я вспомнила двор, колодец, разбитую губу Малуши.

«Не трогайте моих».

Теперь это слово вернулось ко мне от него.

— Своих, — подтвердила я.

Он дышал тяжело. Слишком тяжело для разговора. Жар вытягивал из него силы, но вместе с силами, кажется, вытягивал и то, что он годами держал за зубами.

— Я тоже защищал.

— Знаю.

— Плохо.

Я замолчала.

Вот это признание было сильнее любых оправданий.

Он сам сказал.

Плохо.

Не «так было нужно». Не «земля требовала». Не «роды поднялись бы». Не «я князь».

Плохо.

Ратибор зажмурился.

— Добрава знала.

— Что?

— Про дым. Про корень… Не поверил. Думал — страх после родов. Все бабы боятся после крови.

Я наклонилась ближе.

— Кто давал ей корень?

Он попытался ответить, но слова сорвались в хрип.

Я подала воды. Он сделал маленький глоток, закашлялся. Я удержала его, пока дыхание не выровнялось.

— Не надо сейчас, — сказала я, хотя сама хотела трясти его за плечи и требовать имена.

Он едва заметно покачал головой.

— Надо. Пока помню.

— Вы помните. Просто не хотите говорить, когда здоровы.

Его губы дрогнули.

— Злая.

— Наблюдательная.

Малуша вдруг тихо сказала:

— Госпожа, он снова белеет.

Я сразу проверила пульс.

Слабее.

Разговор забирал слишком много. Я ругнулась про себя — современно, коротко и очень искренне.

— Всё. Молчать. Дышать. Жить. В таком порядке.

Ратибор хотел что-то сказать, но я приложила два пальца к его губам.

И только потом поняла, что сделала.

Он тоже понял.

На миг между нами исчезли яд, заговор, мёртвые жёны, имя Александра и весь Волчий дом. Остались мои пальцы у его губ и его взгляд — слишком ясный для больного, слишком тихий для князя.

Я убрала руку.

— Простите.

— Не за что.

Голос был почти неслышным.

Он закрыл глаза.

На этот раз не провалился резко. Просто ушёл в тяжёлый сон.

Я сидела рядом и считала его дыхание.

Раз.Два.Три.

Малуша осторожно подошла ближе.

— Госпожа.

— Что?

— Он знает.

Я не стала спрашивать, что именно.

— Да.

— Он выдаст?

Я посмотрела на Ратибора.

На его бледное лицо. На шрам у скулы. На тёмные волосы, прилипшие ко лбу. На руку, которая ещё недавно держала чашу, предназначенную мне.

— Не знаю.

И это была правда.

Ратибор мог использовать моё имя как оружие. Мог обвинить. Мог запереть глубже. Мог решить, что настоящая Милена исчезла, а я — чужая тварь, пришедшая в его дом через смерть.

Но в горячке он не позвал стражу.

Не назвал ведьмой.

Не оттолкнул.

Он сказал: «Это твоё».

За дверью послышались шаги.

Добрыня.

Я узнала его по тяжести.

Он вошёл без стука, но остановился сразу за порогом, увидев спящего князя.

— Жив?

— Жив.

— Хорошо.

У него было лицо человека, который принёс плохую весть и не хочет говорить её при больном.

— Конюшни? — спросила я.

Добрыня кивнул.

— Нашли кровь в старом сеннике. Сено перекопано. Доски исцарапаны изнутри. Там держали Неждана.

Малуша тихо ахнула.

Я закрыла глаза.

Значит, мальчик действительно умирал не в леднике.

— Борьку нашли?

— Нет. Зато нашли его пояс у задних ворот.

— Сбежал?

— Или помогли сбежать.

— Тихон?

Добрыня посмотрел внимательно.

— Конюший вернулся с дальних загонов. Говорит, его отправили туда по приказу Твердяты.

— Он видел Неждана?

— Не успел спросить. Тихон ранен.

Я встала так резко, что перед глазами потемнело.

— Где?

— У конюшен. Нож в боку. Жив пока.

Пока.

Опять это слово.

Я посмотрела на Ратибора.

Потом на Малушу.

Потом на Добрыню.

— Мне нужно идти.

— Князь…

— Спит. Пульс слабый, но ровный. Малуша останется. Всеслава пусть придёт. Если начнётся рвота, судороги или дыхание станет редким — зовите меня сразу.

Добрыня хмуро сказал:

— Ты сама еле стоишь.

— Это уже почти моё обычное состояние.

— Не смешно.

— Я не смеюсь.

Малуша схватила меня за рукав.

— А имя?

Я поняла, что она спрашивает не о Тихоне.

Об Александре.

Я посмотрела на спящего Ратибора.

— Пока оно останется здесь.

— А если он проснётся?

— Тогда узнаем, кого он решит спасти первым: князя, дом или женщину с чужим именем.

Добрыня ничего не понял. Или сделал вид.

И это было разумно.

Я пошла к двери.

На пороге обернулась.

Ратибор спал. Тяжело, беспокойно, но дышал. Возле его руки на покрывале лежала моя забытая окровавленная ткань. Маленькое пятно красного на тёмной шерсти.

Слишком много крови было связано между нами за эти дни.

Чужой.Мёртвой.Княжьей.Моей.

И теперь ещё одно имя легло между нами, опаснее всех следов.

Александра.

Если оно выйдет за эту дверь, меня уничтожат быстрее, чем любой яд.

Но если Ратибор сохранит его — это будет уже не приказ.

Это будет выбор.