Борьку нашли у северной калитки.

Он лежал лицом в снег, будто пытался доползти до лесной дороги и просто устал. Только усталость не оставляет тёмное пятно под грудью. Стрела вошла между лопаток, не слишком глубоко — больше пугала, чем убивала. Но крови было достаточно, чтобы человек быстро понял: жить он будет только в том случае, если кто-то очень захочет.

Я захотела.

Не из жалости.

Из необходимости.

— Перевернуть осторожно, — сказала я.

Добрыня сам опустился рядом и помог. Борька оказался молодым, почти мальчишкой, старше Неждана ненамного. Рыжие волосы прилипли ко лбу, губы тряслись, глаза бегали, как у зверька в силке.

— Не надо, — прохрипел он, едва увидев Добрыню. — Я ничего…

— Все так начинают, — сказал Любомир. — Потом почему-то вспоминают.

Я осмотрела стрелу. Короткая, лёгкая, не боевая. Такими убивают с близкого расстояния, когда не хотят шуметь. Или когда хотят, чтобы человек ещё успел испугаться.

— Стрела не прошла глубоко, — сказала я. — Но если дёрнешься, станет хуже.

Борька замотал головой.

— Я не убивал его.

— Неждана?

Он всхлипнул.

Вот оно.

Имя попало точно.

— Я не резал. Клянусь.

Добрыня наклонился к нему.

— Кто резал?

Борька зажмурился.

— Кривой велел отвезти. Только отвезти. Сказал — мальчишку запрут до утра, а потом Миронег сам решит. Я не знал, что…

Он захлебнулся воздухом.

Я удержала его за плечо.

— Дыши. Коротко. Не глотай слова вместе с кровью.

Он посмотрел на меня мутно.

— Вы правда ведьма?

— Нет. Ведьмы обычно умнее и не бегают всю ночь за идиотами со стрелами в спине.

Любомир хмыкнул.

Даже Борька на миг перестал дрожать.

— Кто перерезал Неждану горло? — спросила я.

— Не видел.

Добрыня сжал кулак.

— Борька.

— Не видел! — заскулил тот. — Меня выгнали из сенника. Сказали — стой у ворот. Потом Твердята вышел. Руки чистые. А другой… другой в плаще.

— Кто?

— Не знаю.

— Мужчина?

— Не знаю.

— Рука?

Борька моргнул.

Я наклонилась ближе.

— Какая рука была у второго?

Он сглотнул.

— Правая… нормальная. Левая под плащом.

Добрыня посмотрел на меня.

Сухая рука.

Может быть. А может, нам слишком хотели, чтобы мы так подумали.

— Лицо видел? — спросила я.

— Нет.

— Голос?

— Тихий. Старый. Сказал: «Нить не забудь».

Внутри всё сжалось.

— Красную?

Борька кивнул и заплакал без звука.

— Я думал, просто напугать хотят. Чтобы на пятую пало. Все говорили… после синего огня легко будет. Люди сами поверят.

Легко.

Вот что было самым страшным.

Женщину можно убить ножом, ядом, огнём. Но иногда достаточно сделать так, чтобы люди заранее поверили в её вину. Остальное они доделают сами.

— Кто стрелял в тебя? — спросил Добрыня.

Борька трясся сильнее.

— Свои.

— Имя.

— Не знаю. Темно было.

— Лжёшь.

— Не знаю! Он в капюшоне был. Только сказал: «Беги к лесу. Пятая всё равно пойдёт за тобой». А потом ударило.

Я медленно повернула голову к бересте, которую всё ещё держала Любомирова рука.

«Хвоя ждёт у старой сосны до рассвета».

Они хотели, чтобы я пошла.

Вопрос был только в том, кто именно: Лада, Ставра, Эйрик или тот, кто подставил их имена.

— Пятая не пойдёт, — сказал Добрыня.

Я посмотрела на него.

— Не начинайте.

— Я уже закончил.

— Там может быть Лада.

— Там точно ловушка.

— Иногда это одно и то же.

— Князь без сознания.

— Именно поэтому я не могу ждать, пока все свидетели умрут.

Добрыня встал. В свете факела он казался ещё больше, чем обычно. Усталый, злой, с лицом человека, которому приказали удержать стену, а стена решила сама пойти в лес.

— Ратибор мне голову снимет, если я пущу тебя.

— Если он выживет, пусть сначала попробует встать.

— Не шути так.

— Я не шучу. Я считаю время.

Борька застонал. Я быстро обработала рану, обрезала древко, не вынимая наконечника глубже, зафиксировала тканью. Полноценно заниматься им было некогда. И от этого было стыдно, но ночь уже давно перестала давать выбор без цены.

— Его в избу к Тихону, — сказала я. — Отдельно. Под охрану. И чтобы никто из людей Твердяты даже к двери не подошёл.

Добрыня отдал приказ, не сводя с меня глаз.

— К лесу ты не пойдёшь.

За его спиной раздался голос:

— Тогда она опоздает.

Эйрик Седой стоял у северной калитки так спокойно, будто вырос там вместе со столбом. На плаще снег, на поясе меч, лицо серое от бессонной ночи.

Любомир первым вытащил нож.

— Ты откуда?

— Снаружи.

— Очень полный ответ.

— Для живого — достаточно.

Добрыня шагнул к нему.

— Ты знал про бересту?

— Нет.

— Но пришёл вовремя.

— Я старый. У старых людей привычка приходить туда, где молодые собираются умереть.

— Хвоя существует? — спросила я.

Эйрик посмотрел на меня.

— Да.

Слово прозвучало просто.

Как удар молота.

— Это Лада?

Он молчал.

— Эйрик.

— Если она захочет, сама скажет.

— До рассвета меньше часа.

— Тогда решай быстрее.

Добрыня рявкнул:

— Нечего решать.

Эйрик взглянул на него почти лениво.

— Каменный, если пойдёшь с десятком людей, у старой сосны найдёшь только снег. Если не пойдёт она — Хвоя решит, что пятая снова выбрала стены.

— А если это засада?

— Конечно, засада.

Я посмотрела на варяга.

— Вы говорите это так спокойно.

— Потому что в лесу честнее. Там хотя бы понятно: если тишина слишком ровная, значит, тебя ждут.

— Кто?

— Либо те, кто хочет убить. Либо те, кто хочет проверить, достойна ли ты жить после разговора.

Любомир вздохнул.

— С каждым словом всё лучше.

Добрыня сжал челюсть.

— Пойдём мы трое. Я, Любомир, Эйрик. Ты останешься у ворот.

— Нет.

— Милена.

Впервые он сказал моё имя почти как Ратибор. Не мягко. Но с той же тяжестью приказа.

Я подошла к нему ближе.

— Лада не выйдет к вам. Она была княжьей женой. Её выдали за беглую. Вместо неё погибла служанка. Она не станет говорить с мужчинами, которые служили дому, где её уже похоронили ложью.

Добрыня молчал.

— Она позвала пятую. Не воеводу. Не варяга. Не дружину. Меня.

— Или тот, кто хочет твоей смерти, написал твоё имя между строк.

— Тогда тем более нужно понять кто.

Он закрыл глаза на миг.

Когда открыл, уже принял решение и ненавидел его.

— Без Малуши.

— Конечно.

— Без лишних слов.

— Постараюсь.

Любомир тихо сказал:

— Это невозможно.

Мы вышли через северную калитку вчетвером.

Добрыня, Любомир, Эйрик и я.

За спиной остался Стужин-град: стены, башни, дым, больной князь, мёртвый Неждан, раненый Тихон, мальчишка Борька и Малуша, которая теперь хранила моё имя лучше любого замка.

Впереди был Чёрный бор.

Он начинался не сразу. Сначала шла старая дорога, заметённая снегом, потом низкие кусты, потом тёмные ели. Небо серело. Рассвет ещё не пришёл, но ночь уже теряла власть. Самое опасное время: когда люди думают, что темнота уходит, а она просто меняет лицо.

Снег хрустел под ногами.

Я старалась дышать ровно, но тело уже было на пределе. После обряда, яда, крови, ледника, конюшен, Ратибора в горячке — каждый шаг отдавался в висках. Повязка на ладони намокла. Не знаю чем: кровью или потом.

Эйрик шёл первым. Без факела. Как будто видел дорогу ногами.

Добрыня держался рядом со мной, всё время чуть впереди, заслоняя от леса собственным плечом.

Любомир шёл сзади.

— Не нравится мне, — сказал он тихо.

— Что именно?

— Всё. Но особенно то, как тихо.

Эйрик поднял руку.

Мы остановились.

Впереди стояла старая сосна.

Я сразу поняла, что это она. Дерево было огромное, искривлённое, с раздвоенным стволом. Одна половина живая, тёмная, другая сухая, белёсая, как кость. У корней лежал камень, похожий на волчью голову.

Пусто.

Ни Хвои. Ни Лады. Ни людей.

Только снег и дерево.

— Опоздали? — прошептала я.

Эйрик покачал головой.

— Нет.

Стрела ударила в дерево рядом с моей головой.

Любомир рванул меня вниз. Добрыня закрыл щитом — откуда он вообще успел его снять, я не поняла. Эйрик исчез в сторону, будто тень оторвалась от снега.

Вторая стрела ударила в щит.

Третья — в землю у сапога Добрыни.

— Назад! — рявкнул он.

Но назад уже было нельзя.

Из-за деревьев вышли люди.

Не дружинники. Не Твердятины псы. Одеты в серое, бурое, зелёное. Лица закрыты платками. У двоих луки. У одного короткое копьё. У женщины впереди — нож в руке.

Она была невысокой.

Тонкой.

В старом мужском кафтане, перетянутом ремнём. Волосы спрятаны под тёмным платом, из-под которого выбивались короткие светлые пряди. Лицо худое, резкое, обветренное. Глаза — светлые и холодные, как река подо льдом.

Она смотрела не на Добрыню.

Не на Эйрика.

На меня.

— Пятая, — сказала она.

Голос был низкий. Хрипловатый. Не тот, каким говорят теремные женщины.

— Хвоя? — спросила я.

Она усмехнулась.

— Ладу спрашивают мёртвые. Живые зовут меня иначе.

Эйрик вышел из-за дерева, держа меч опущенным.

— Ты обещала говорить.

Женщина даже не посмотрела на него.

— Я обещала посмотреть, стоит ли она слов.

Добрыня шагнул вперёд.

— Опусти оружие.

Нож в её руке блеснул.

— Княжьи псы всё ещё умеют лаять.

— Я не за тобой пришёл.

— Все так говорят, когда находят.

Я медленно поднялась. Любомир хотел удержать меня, но я отстранила его руку.

— Я пришла не вернуть тебя в Стужин.

— Не сможешь.

— И не хочу.

Впервые в её лице что-то изменилось.

Недоверие не ушло. Просто стало острее.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на неё.

На женщину, которая была третьей женой Ратибора. На женщину, вместо которой погибла служанка. На женщину, которую все считали изменницей, потому что так было удобно живым.

— Мне нужно знать, кто убивал жён.

Хвоя рассмеялась.

Коротко. Без радости.

— Всех?

— Да.

— Смелая.

— Уставшая.

Она перестала смеяться.

Несколько секунд мы молчали.

Лес вокруг стоял неподвижно. Люди с луками не опускали оружия. Добрыня дышал тяжело, готовый броситься в любую сторону. Эйрик смотрел на Хвою так, будто видел призрак, который однажды сам выпустил из могилы.

— Ты думаешь, правда спасёт? — спросила она.

— Нет.

— Тогда зачем?

— Потому что ложь уже убивает.

Хвоя чуть наклонила голову.

— Значит, ты ещё не совсем княжья.

— Я вообще не совсем здешняя.

Слова вырвались опасно.

Но Хвоя не удивилась.

Только посмотрела пристальнее.

— Вижу.

Добрыня напрягся.

Я заставила себя не обернуться.

— Ты знала Рогнеду, — сказала я. — Знала, что она была беременна.

Нож в руке Хвои дрогнул.

Вот теперь я попала в больное место.

— Кто сказал?

— Следы.

— Следы много говорят тем, кто хочет умереть.

— А ты сбежала, потому что поняла: после неё придут за тобой.

Она шагнула ближе.

— Я сбежала, потому что жить захотела.

— И потому что вместо тебя умерла другая.

Тишина стала такой резкой, что даже ветер исчез.

Один из лесных поднял лук выше.

Эйрик тихо сказал:

— Не надо.

Хвоя смотрела на меня.

В её глазах впервые появился не лёд.

Огонь.

— Ты ничего не знаешь, пятая.

— Тогда расскажи.

— Чтобы ты вернулась к князю и положила мою жизнь ему на стол?

— Он не знает, что ты жива.

— Лжёшь.

— Нет.

Она внимательно изучала моё лицо.

— Ратибор считал тебя беглой, — сказала я. — Предательницей. Но живой. Не мёртвой.

— Как мило. Значит, оставил мне жизнь в своих мыслях.

— Он молчал.

— Он всегда молчит.

В этих словах было столько старой злости, что я не стала спорить.

Хвоя отвернулась к сосне.

— Рогнеда пришла ко мне за день до смерти. Смеялась. Говорила, что все в доме слепые, а она носит под сердцем волчонка. Хотела сказать князю наутро. Не сказала.

У меня перехватило дыхание.

— Почему?

— Потому что утром её нашли в воде.

Добрыня тихо выругался.

Хвоя повернулась обратно.

— После Рогнеды я начала слушать. Настоящая безродная женщина слушает лучше любой стены. Я услышала про травы. Про чаши. Про мальчика, которого можно будет назвать вместо нерождённого сына. Про то, что жёны Ратибора слишком часто становятся опасными, когда могут дать ему кровь.

Неждан.

Ясна.

Наследование.

Всё сходилось.

— Кто говорил? — спросила я.

Хвоя посмотрела мне в глаза.

— Огнеслава потом узнала имя. Я — только руку.

Я уже знала, что она скажет.

Но всё равно стало холодно.

— Какую руку?

Хвоя сжала нож так, что побелели пальцы.

— Сухую.

В этот миг где-то за деревьями протрубил рог.

Коротко.

Дважды.

Лесные люди сразу пришли в движение.

Хвоя резко подняла голову.

— За вами хвост.

Добрыня выругался.

Эйрик повернулся к дороге.

— Твердята.

Из-за дальних елей донёсся собачий лай.

Не волчий.

Собачий.

Значит, нас не просто догнали.

Нас вели по следу.

Хвоя шагнула ко мне вплотную и схватила за рукав.

— Хочешь знать остальное — беги.

— Куда?

Она усмехнулась.

— Туда, где княжьи псы теряют нюх.

Добрыня рванулся к нам.

— Не смей!

Но Хвоя уже дёрнула меня за собой между деревьев.

Лес сомкнулся вокруг.

За спиной закричал Любомир. Добрыня рявкнул приказ. Эйрик засмеялся — зло, коротко, будто наконец оказался в понятном мире.

А я бежала за женщиной, которая когда-то была Ладой.

Третьей женой.

Живой мёртвой.

Единственной, кто мог назвать сухую руку не слухом, а правдой.

И впереди, среди чёрных стволов, рассвет был совсем не похож на спасение.