Ждан кричал за дверью так, будто громкость могла заменить правду.

— Я княжий лекарь! Я имею право войти!

Добрыня ответил ему коротко:

— Нет.

— Князь умрёт, пока эта женщина будет колдовать над ним!

— Если князь умрёт, ты первым объяснишь, почему стоял у чаши.

За дверью стало тише.

Ненадолго.

Я сидела у лавки, где лежал Ратибор, и держала пальцы на его запястье. Пульс был слабый, но уже не срывался. Кожа всё ещё влажная. Губы бледные. Дыхание неровное.

Жив.

Пока.

Это слово стало в моей жизни мерой всего.

Малуша стояла у стены с кувшином воды. У неё дрожали руки, и вода тихо плескалась о глиняные стенки. Всеслава перебирала чистые ткани у печи. Яромира сидела у окна так прямо, будто если согнёт спину, рухнет весь Волчий дом.

Ратибор снова застонал.

Я наклонилась к нему.

— Княже?

Он не открыл глаз.

Только пальцы чуть сжались на покрывале.

— Воды, — сказала я.

Малуша подала ковш. Я смочила ткань, провела по губам Ратибора. Давать много нельзя. Слишком рано. Слишком опасно. Любой глоток мог снова вызвать рвоту.

За дверью снова поднялся шум.

— Княгиня Яромира! — крикнул Ждан. — Если вы отстраните меня, люди скажут, что князя отдали пятой жене на погибель!

Яромира закрыла глаза.

— Люди уже говорят, — тихо сказала она.

— Пусть говорят снаружи, — ответила я. — Здесь пусть дышит он.

Она посмотрела на меня.

Не с благодарностью.

С оценкой.

— Ты слишком легко приказываешь в чужой горнице.

— В моей профессии место неважно. Если человек умирает, командует тот, кто знает, что делать.

— В твоей профессии, — повторила она.

Я поняла ошибку.

Слишком поздно.

Но Яромира не стала цепляться за слово. Либо устала. Либо запомнила на потом.

— Добрыня! — позвала она.

Дверь приоткрылась. Воевода вошёл боком, не выпуская из виду коридор.

— Княгиня.

— Впусти лекаря.

Я резко подняла голову.

— Нет.

Добрыня замер.

Яромира медленно повернулась ко мне.

— Он должен войти. Иначе завтра весь город будет говорить, что пятую жену оставили одну с князем, а настоящего лекаря не допустили.

— Пусть войдёт без сумки.

За дверью Ждан сразу затих.

Яромира прищурилась.

— Что?

— Без сумки. Без ножей. Без трав. Рукава вывернуть. Рот открыть не надо, хотя жаль.

Малуша едва слышно пискнула.

Добрыня кашлянул в кулак.

Яромира не улыбнулась. Но на её лице мелькнуло что-то почти живое.

— Ты подозреваешь, что он принесёт яд сюда?

— Я подозреваю, что человек, который уже стоял рядом с отравленной чашей, не должен подходить к больному с полными рукавами чудес.

— Он лекарь.

— Тем хуже. Он знает, куда лить.

Слова повисли в горнице.

Жёсткие.

Непоправимые.

Яромира долго смотрела на меня. Потом кивнула Добрыне.

— Как сказала княгиня.

Княгиня.

Она назвала меня так не по привычке.

По необходимости.

Добрыня вышел.

За дверью начался новый спор, но уже тише и злее. Ждан возмущался, Добрыня отвечал редко. Потом послышался металлический звук — на пол легли ножи. Следом глухой удар сумки о лавку. Потом ругань.

Через минуту Ждан вошёл.

Без сумки он выглядел меньше.

Не слабее — злее. Руки пустые, рукава вывернуты. На лице оскорблённое достоинство человека, который привык прятать власть в словах и мешочках с травами.

— Довольны? — спросил он.

— Нет, — сказала я. — Но это начало.

Он шагнул к Ратибору.

Я подняла руку.

— Стоять там.

— Я должен осмотреть князя.

— Смотрите глазами.

— Ты издеваешься?

— Пока сдерживаюсь.

Ждан повернулся к Яромире.

— Княгиня, это безумие.

— Безумие было в чаше, — сказала я. — А сейчас порядок.

— Ты не знаешь наших трав.

— Зато знаю, как выглядит человек после яда. И как выглядит лекарь, который боится не смерти больного, а того, что его сумку откроют.

Добрыня вошёл следом. В руках у него была кожаная сумка Ждана.

— Открыть? — спросил он.

Ждан побледнел.

— Там лекарские вещи.

— Поэтому и открыть.

Яромира поднялась.

— На стол.

Добрыня высыпал содержимое сумки на дальний стол.

Мешочки. Корешки. Травы. Пузырьки. Тонкий нож. Костяная игла. Льняная нить. Маленькая ступка. Всё обычное. Слишком обычное.

Я подошла, но не отпустила взгляд от Ратибора надолго.

— Малуша, пульс. Вот здесь.

Девушка испугалась.

— Я?

— Два пальца. Не дави сильно. Если станет совсем слабым — зовёшь.

Она кивнула и села рядом с Ратибором так осторожно, будто боялась сломать князя одним прикосновением.

Я начала смотреть вещи Ждана.

Не как травница. Как человек, ищущий несоответствие.

Запахи. Пятна. Пыль на шнурах. Следы на завязках.

— Это сонная трава, — сказал Ждан с презрением, когда я взяла один мешочек. — Это зверобой. Это мята. Это корень живицы. Ты хоть отличишь одно от другого?

— Отличу, когда рядом кто-то слишком старается объяснить.

Он замолчал.

В одном мешочке был горький корень. Не много. Сухие тонкие кусочки. Такие же, как показывала Ставра.

— Вот, — сказала я.

Ждан резко вскинулся.

— Это лекарство.

— Для кого?

— Для слабой крови.

— Удобное название для медленной смерти.

— В малой дозе он помогает.

— В какой дозе он был в чаше?

— Я не готовил чашу!

Слишком громко.

Яромира повернулась к нему.

— А кто готовил?

Ждан открыл рот.

И закрыл.

В горнице стало тихо.

Ратибор тяжело вдохнул. Малуша испуганно наклонилась к нему, но я жестом велела ей сидеть спокойно.

— Кто готовил чашу? — повторила Яромира.

Ждан облизнул губы.

— Обрядовую смесь готовят при капище. Под надзором Велемудра.

— Но травы для неё даёшь ты, — сказала я.

— Не все.

— Какие не ты?

Он молчал.

Я подошла ближе.

— Ждан, князь ещё жив. И когда он очнётся, он спросит то же самое. Только у него меньше терпения.

Лекарь посмотрел на Ратибора.

И впервые я увидела в его глазах не злость.

Страх.

Не перед смертью князя. Перед его пробуждением.

— Мне приносили список, — сказал он.

Яромира замерла.

— Кто?

— От капища.

— Велемудр?

— Его люди.

— И ты не проверил?

Ждан вспыхнул.

— Обрядовые травы не проверяют как кухонную похлёбку! Там знаки, порядок, слова…

— И яд, — сказала я.

Он посмотрел на меня с ненавистью.

— Ты всё называешь ядом, потому что не понимаешь священного.

— Нет. Я называю ядом то, после чего люди падают и умирают.

— Князь жив!

— Не благодаря тебе.

Ждан шагнул ко мне.

Добрыня положил руку на меч.

Лекарь остановился.

Всеслава, молчавшая до этого, взяла со стола один маленький пустой мешочек.

— Этот был полный утром.

Ждан резко повернулся к ней.

— Что?

Ключница подняла мешочек к свету.

— Завязка свежая. Пыль только по краям. Такой мешок был в твоей сумке не первый день, но сегодня его открывали.

— У меня много мешков.

— Этот пахнет горьким корнем и дымной солью.

Дымная соль.

Я вспомнила синий огонь.

— Что это? — спросила я.

Всеслава посмотрела на меня.

— Её добавляют в пламя, если хотят цветной знак.

Ждан стал серым.

— Я не…

— Не что? — спросила Яромира.

Он молчал.

В этот момент Ратибор открыл глаза.

Не полностью. Но достаточно.

Малуша вскрикнула:

— Госпожа!

Я бросилась к нему.

— Княже?

Его взгляд плавал. Он не мог сфокусироваться. Но губы шевельнулись.

— Ясна…

— Спит. В своей горнице. Под охраной.

Это было не совсем правда. Я не знала, спит ли она. Но охрана точно должна быть. Добрыня понял и уже кивнул Любомиру у двери.

— Проверь княжну, — сказал он.

Любомир исчез.

Ратибор снова попытался что-то сказать.

Я наклонилась ниже.

— Не говорите.

Он, разумеется, не послушался.

— Сумка…

Я посмотрела на стол.

— Сумку Ждана проверяют.

Пальцы Ратибора слабо сжались на ткани.

— Не он… один.

— Я знаю.

Ждан за моей спиной резко сказал:

— Князь бредит.

Ратибор медленно повернул голову.

Это движение далось ему с трудом. Но даже в таком состоянии он умел заставить человека замолчать.

— Ждан.

Лекарь побледнел.

— Княже.

— Кто дал… список?

— От капища пришёл, княже. Я не знал, что…

— Имя.

Ждан молчал.

Яромира шагнула ближе.

— Имя.

Добрыня тоже сделал шаг.

Ждан оглянулся на дверь. Ошибка. Очень человеческая. Человек смотрит туда, откуда ждёт спасения, когда понимает, что тонет.

— Неждан, — выдохнул он наконец.

Добрыня нахмурился.

— Конюший мальчишка?

— Не мальчишка, — хрипло сказал Ратибор. — Племянник… Миронега.

Сухая рука.

Теперь имя прозвучало.

Не громко. Не на совете. Не перед всем двором.

Но в княжьей горнице.

И этого хватило, чтобы воздух стал другим.

Яромира побледнела.

Не как мать возле больного сына.

Как женщина, которая увидела, что старая трещина идёт прямо под основанием дома.

— Неждан приносил список? — спросила она.

Ждан быстро кивнул.

— Да. Но он сказал, что от Велемудра. С печатью. Я не думал…

— Ты вообще редко думаешь, — сказала я.

Он бросил на меня злобный взгляд, но уже не спорил.

Ратибор снова закрыл глаза. Я проверила пульс. Слабый. Но стабильнее. Ему нельзя было больше говорить.

— Всё, — сказала я. — Допрос потом. Сейчас ему нужен покой.

Ждан вскинулся:

— Допрос? Ты уже суд назначила?

— Нет. Суд назначит князь, когда сможет сидеть и не падать лицом в таз.

Малуша тихо всхлипнула. То ли от страха, то ли от неприличия сказанного.

Яромира вдруг сказала:

— Ждана под замок.

Лекарь отшатнулся.

— Княгиня!

— До утра.

— Я признался, что Неждан принёс список!

— Ты признался, что не знаешь, каким образом яд оказался в чаше князя. Для лекаря это хуже.

Добрыня кивнул двум людям у двери. Они вошли и взяли Ждана под руки.

Он попытался вырваться.

— Если князь умрёт, вы сами придёте ко мне!

— Если князь умрёт, — тихо сказала Яромира, — ты будешь молиться, чтобы я пришла первой.

Ждан замолчал.

Его вывели.

Дверь закрылась.

В горнице осталось меньше воздуха, но больше правды.

Я села обратно у Ратибора. Руки дрожали. Только сейчас я это заметила. Кровь из моей обрядовой раны снова проступила через повязку. Боль стала глухой, горячей.

Всеслава подошла и молча протянула чистую ткань.

— Потом, — сказала я.

— Сейчас, — ответила она. — Иначе ты тоже свалишься, а второго такого дурного лекаря у нас нет.

Я устало рассмеялась.

Коротко.

Почти без звука.

— Это была похвала?

— Не привыкай.

Она перевязала мне ладонь. Движения у неё были точные. Слишком точные для женщины, которая «только ключи держит».

Яромира стояла у окна и смотрела в темноту.

— Миронег не придёт открыто, — сказала она.

Я подняла голову.

— Значит, вы тоже думаете о нём.

— Я думаю о княжестве.

— Это всегда у вас звучит как оправдание.

Она повернулась ко мне.

— Девочка, если Миронег действительно коснулся чаши через чужие руки, завтра он первым придёт скорбеть о здоровье князя. Он принесёт мёд, молитву, верность и совет держать тебя подальше от людей.

— Почему меня?

— Потому что проще обвинить женщину с чужими глазами, чем старого боярина с сухой рукой.

— Удобная страна.

— Живая страна, — жёстко сказала Яромира. — Пока.

Ратибор пошевелился. Я снова наклонилась.

На этот раз он открыл глаза яснее.

— Не верь… матери во всём, — прошептал он.

Яромира застыла.

Я тоже.

Даже почти умерший, он умудрялся портить семейные разговоры.

— Молчите, — сказала я.

— Приказываешь?

— Да.

Его губы едва заметно дрогнули.

— Хорошо.

И он снова закрыл глаза.

Но теперь дыхание было ровнее.

Я почувствовала, как напряжение внутри чуть ослабло. Не ушло. Просто перестало душить.

За дверью вернулся Любомир.

— Княжна Ясна под охраной. Спит. Варка при ней. Никто чужой не входил.

— Хорошо, — сказала я.

Он посмотрел на Ратибора.

— Жив?

— Пока.

— У нас это уже почти праздник.

Яромира резко сказала:

— Не смей.

Любомир опустил голову.

— Простите, княгиня.

Но я понимала его. Если не шутить, останется только ждать, когда всё рухнет.

Вдруг снаружи донёсся новый шум.

Не Ждан.

Другой.

Голоса ниже. Сдержаннее. Много людей сразу. Потом Добрыня выругался так тихо, что стало ясно: случилось что-то хуже лекаря у двери.

Он вошёл в горницу.

— Княгиня.

Яромира повернулась.

— Что?

— Миронег Сухорукий пришёл.

Никто не двинулся.

Даже огонь в печи будто стал тише.

— Зачем? — спросила Яромира, хотя, кажется, уже знала.

Добрыня посмотрел на меня.

Потом на Ратибора.

Потом снова на Яромиру.

— С боярами. Говорит, раз князь болен, надо собрать малый совет. Для порядка.

Порядок.

Как удобно.

Всегда порядок.

Когда женщина умирает — порядок.

Когда ребёнка травят — порядок.

Когда князь падает от яда — тоже порядок.

Я встала.

Малуша испуганно шагнула ко мне.

— Госпожа?

Я посмотрела на дверь, за которой уже стояли люди, умеющие убивать не ножом, а словами.

— Передайте Миронегу, — сказала я, — что князь жив.

Добрыня кивнул.

— А если спросит, кто говорит?

Я посмотрела на Ратибора.

На его бледное лицо.

На руку, всё ещё сжатую на покрывале.

Потом на Яромиру.

— Скажите: его жена.

Впервые это слово не показалось мне клеткой.

Оно показалось щитом.

Хрупким.

Опасным.

Но единственным, который сейчас был у лежащего без сознания князя.

Добрыня ушёл.

А я поняла: этой ночью мне придётся защищать Ратибора от тех, от кого он годами пытался защитить весь дом.

И среди них первым пришёл человек с сухой рукой.