Князь упал — и мир сорвался с места.

Дружинники рванулись к огням. Женщины закричали. Кто-то из черноречских людей попытался шагнуть ближе, но Добрыня Каменный одним движением выставил меч, и чужие сразу вспомнили, где стоят.

Я видела только Ратибора.

Он лежал на снегу у Пятого огня, слишком неподвижный для человека, который ещё мгновение назад держал на себе весь двор. Лицо побледнело. На виске выступил пот. Пальцы сжались в снегу так крепко, что костяшки стали белыми.

Горький корень.

Чаша.

Он выпил за двоих.

Из-за меня.

Эта мысль ударила так резко, что я чуть не остановилась. Но останавливаться было нельзя.

— Отойдите! — крикнула я.

Никто не отступил.

Я упала на колени рядом с Ратибором и сразу коснулась его шеи. Пульс был. Быстрый. Неровный. Слишком слабый для такого тела.

— Княже! — Яромира шагнула к нему, но Добрыня удержал её.

— Не трогать, — сказал он.

— Это мой сын.

— А сейчас он раненый.

Я подняла голову.

— Нужна вода. Чистая. Много. Уголь из чистого костра. Не из этой чаши. Не из обрядового огня. Из печи или жаровни, где не было трав. Быстро.

Ждан оказался рядом почти сразу.

— Уберите её от князя!

— Я сказала: воду.

— Она отравила чашу, а теперь будет лечить?

Я резко посмотрела на него.

— Чашу держали Велемудр и вы. Князь выпил её при всех. Если я хотела его убить, мне оставалось только стоять и смотреть, как вы делаете это за меня.

По кругу прошёл шум.

Ждан побагровел.

— Ведьма!

— Позже. Сейчас он умирает.

Ратибор хрипло вдохнул. Грудь поднялась, но слишком тяжело. Я повернула его голову набок.

— Не давайте ему лежать на спине. Если вырвет — захлебнётся.

Добрыня опустился рядом.

— Что делать?

Вот это было уже не доверие.

Это была война со временем.

— Держите его. Не давайте встать. И не позволяйте Ждану резать ему жилы.

— Кровь надо пустить, — рявкнул лекарь. — Яд выйдет с дурной кровью.

— Яд уже в желудке и крови. Если вы сейчас пустите ему кровь, он быстрее умрёт.

— Ты не лекарь!

— Зато я не пытаюсь убить князя вторым способом.

Ждан шагнул ко мне, но Добрыня повернул меч плашмя.

— Стой.

Лекарь застыл.

Я услышала за спиной голос Велемудра:

— Огонь взял плату. Князь закрыл собой пятую. Так земля говорит.

— Нет, — сказала я, не оборачиваясь. — Так говорят люди, которым удобно, чтобы яд называли землёй.

Ратибор снова застонал. Глаза его приоткрылись, но взгляд был мутный.

— Мил…

Он не договорил.

— Не говорить, — сказала я. — Дышите.

Странно было приказывать князю дышать.

Ещё страннее — видеть, что он слушается.

Малуша прорвалась сквозь людей с ковшом воды. За ней Любомир нёс небольшой горшок с углём.

— Чистый? — спросила я.

— Из кухни, — выдохнул он. — Дуня клянётся, что без трав.

— Растереть.

— Чем?

— Камнем, ножом, зубами — мне всё равно. Мелко.

Любомир не стал задавать лишних вопросов. Вот за это я всё больше ценила его присутствие.

Я заставила Ратибора сделать несколько глотков воды. Он сопротивлялся слабо, тело уже теряло силу. Потом дала ему горькую угольную взвесь. Часть пролилась по подбородку, часть он всё-таки проглотил.

— Ещё.

— Он задохнётся, — сказал Ждан.

— Если вы будете стоять у меня над ухом — возможно.

Добрыня хмуро глянул на лекаря.

— Отойди.

— Воевода, ты понимаешь, кому даёшь власть над князем?

— Той, кто пока что держит его живым.

Эти слова услышали все.

И стало ещё опаснее.

Святозар Черноречский вышел из толпы.

— Любопытная картина. Волчий князь лежит у ног моей сестрицы, а его люди слушают её, как старшую над лекарями.

— Назад, — сказал Добрыня.

Святозар поднял руки.

— Я только переживаю за мужа моей родственницы. Если князь умрёт, Черноречье захочет знать, почему пятая жена отказалась пить чашу, а выпил он.

Я не обернулась.

— Если князь выживет, Черноречье тоже захочет знать почему. Придумайте речь заранее.

Добрыня коротко хмыкнул.

Святозар замолчал.

Я снова проверила пульс. Всё ещё частый, но Ратибор больше не проваливался так глубоко. Хорошо. Очень мало хорошо, но хоть что-то.

— Его надо унести в тепло. Не в гридницу. Там слишком много людей. В его горницу. Окна открыть на щель. Воду рядом. Никого с настоями. Никого с травами. Никого с чашами.

Ждан зло рассмеялся.

— И княжий лекарь тоже не нужен?

— Особенно княжий лекарь.

— Ты не имеешь права.

Я наконец поднялась.

Снег подо мной был растоптан, платье промокло, ладонь горела после обрядового пореза. Кровь снова пошла из раны, но я почти не чувствовала боли.

— Тогда вот моё право, Ждан. Князь выпил чашу, которую ты видел раньше меня. Ты стоял рядом, когда ему стало плохо. Ты первым предложил убрать меня, но не первым — воду. Ты хотел пустить ему кровь, хотя он и так бледен. И ты всё время смотришь не на него, а на то, успею ли я сказать лишнее.

Ждан побледнел.

— Это клевета.

— Нет. Это наблюдение.

Яромира подошла ближе.

Лицо у неё было страшное. Не от слёз. Слёз не было. От того, что страх она удерживала одной только волей.

— Если Ратибор умрёт, — сказала она тихо, — тебя разорвут раньше, чем я успею приказать.

— Знаю.

— И всё равно убираешь лекаря?

— Да.

Мы смотрели друг на друга.

Мать князя и пятая жена.

Женщина, которая всю жизнь спасала дом молчанием, и женщина, которая могла сейчас погубить себя одним лишним словом.

Яромира первой отвела взгляд.

— Добрыня. Князя в горницу. Ждана — под надзор. Пока сын не очнётся, лекарь не коснётся его без моего слова.

Ждан шагнул назад.

— Княгиня…

— Молчать.

Это слово у неё получилось почти как у Ратибора.

Дружинники подняли князя осторожно, но он всё равно застонал. Я пошла рядом, придерживая его голову и следя, чтобы дыхание не сорвалось. Толпа расступалась. Уже не как перед князем.

Как перед возможной смертью князя.

И перед женщиной, которую половина двора теперь считала причиной, а другая половина — единственным шансом.

В горнице Ратибора было жарко от натопленной печи. Слишком жарко.

— Окно, — сказала я. — Щель. Не сквозняк. Воздух.

Малуша метнулась к окну. Всеслава появилась у двери почти бесшумно, с чистыми тканями и тазом воды. Я даже не спросила, кто её позвал. В этом доме ключница приходила туда, где открывалась опасность.

Ратибора уложили на широкую лавку у стены. Мех сняли. Пояс ослабили. Гривна на его шее блестела тускло, как холодная рана.

— Все лишние — вон, — сказала я.

Никто не двинулся.

Добрыня посмотрел на меня.

— Кто лишний?

— Все, кто не держит воду, ткань, дверь или меч.

Он кивнул.

— Слышали.

Люди вышли. Остались Добрыня, Яромира, Всеслава, Малуша и Любомир у двери. Меньше не получилось бы. Для князя это, видимо, почти одиночество.

Ратибора начало мутить.

Хорошо.

Грубое, некрасивое, унизительное хорошо.

Я помогла ему повернуться, подставила таз. Он вырвал водой, мёдом и чем-то тёмным. Запах горького корня ударил так сильно, что Малуша закрыла рот ладонью.

Яромира отвернулась, но не вышла.

— Ещё воды, — сказала я.

— Он ослабнет, — тихо сказала она.

— Он уже ослаб. Теперь надо, чтобы яд не остался внутри.

Это было не настоящее лечение. Не больница. Не капельницы, не анализы, не антидоты. Почти слепая борьба с тем, что я понимала лишь по признакам.

Но иногда почти — лучше, чем ничего.

Прошло долгое время. Или мне показалось, что долгое.

Ратибор то приходил в себя, то снова проваливался. Пульс стал ровнее, но слабость держала его крепко. Я сидела рядом и считала вдохи.

Раз.

Два.

Три.

Не останавливайся.

Четыре.

Пять.

Не смей.

Он открыл глаза ближе к ночи.

Мутные, тяжёлые, но уже живые.

— Ясна, — хрипло сказал он.

Я наклонилась.

— С ней всё хорошо. Здесь её нет.

— Не пускать.

— Не пустим.

Он перевёл взгляд на меня. Кажется, не сразу узнал. Потом узнал.

— Ты… не пила.

— Я умная.

Губы его чуть дрогнули. Не улыбка. Тень.

— Упрямая.

— Это тоже.

Он попытался поднять руку, но не смог.

— Чаша…

— Пахла горьким корнем.

— Знал.

— И всё равно выпили?

— При всех.

Я сжала зубы.

— Вы невозможный человек.

— Князь.

— Сейчас вы пациент. Это ниже.

На этот раз тень улыбки стала чуть заметнее.

Потом он помрачнел.

— Нож?

— Вы прижгли лезвие. Там тоже что-то было.

Он закрыл глаза.

— Велемудр.

— Он первым назвал синий огонь знаком.

Ратибор снова открыл глаза. В них вернулся кусочек прежнего холода.

— Ждан?

— Либо виноват, либо очень хотел, чтобы я не успела помочь.

— Оба.

Слово было почти беззвучным.

Я наклонилась ближе.

— Что?

Он дышал тяжело. Слабость снова тянула его вниз.

— Не только… Ждан.

— Кто ещё?

Его взгляд скользнул к двери. Там стоял Добрыня. Дальше — тень Яромиры. Всеслава у печи. Малуша с водой.

Ратибор почти неслышно сказал:

— Сухая…

Я замерла.

— Что — сухая?

Он сжал пальцы на ткани.

— Рука…

И снова провалился в темноту.

Я осталась сидеть рядом, не двигаясь.

Сухая рука.

Миронег Сухорукий.

Имя ещё не прозвучало вслух, но уже встало в комнате, как чужой человек у двери.

Яромира медленно повернулась ко мне.

Она услышала.

Всеслава тоже.

Добрыня — не уверена.

Малуша точно нет.

— Он бредит, — сказала Яромира.

Слишком быстро.

Я подняла на неё глаза.

— Возможно.

— После яда люди говорят пустое.

— Иногда после яда люди говорят то, что слишком долго держали при себе.

Её лицо стало каменным.

— Пока князь не очнётся, ты не произнесёшь этого за пределами комнаты.

— Я и не собиралась.

— Собиралась.

— Да, — честно сказала я. — Но пока не произнесу.

Яромира смотрела на меня долго.

Потом тихо сказала:

— Теперь ты понимаешь, почему вопросы убивают?

Я посмотрела на Ратибора.

На мужчину, который выпил яд, чтобы не дать толпе разорвать меня у огней. На князя, который мог приказать, запереть, заставить, но выбрал принять чашу. На человека, виновного в молчании — и впервые наказанного за попытку заговорить действием.

— Понимаю, — сказала я.

И сама удивилась, насколько это было правдой.

За дверью послышался шум. Быстрые шаги. Голос Добрыни, резкий и низкий. Потом другой голос — тоньше, злее.

Ждан.

— Я княжий лекарь! — кричал он. — Если он умрёт от рук этой женщины, кровь будет на вас!

Ратибор лежал без сознания.

Яромира стояла у окна, белая как воск.

Всеслава молча взяла ключи в руку, будто это было оружие.

А я вдруг поняла: ночь только началась.

Пока князь не мог говорить, говорить должны были те, кто хотел его смерти.

И первым к двери пришёл лекарь.