С пристани я уходила с ощущением, что река смотрит мне в спину.

Глупое чувство.

Реки не смотрят. Они текут, замерзают, ломают лёд, уносят тела, лодки и чужие тайны. Но Стужа казалась живой. Серой, тяжёлой, недовольной. Там, у старых свай, когда-то стояла лодья без огней. К ней вышли две тени. Одна из них могла быть Ладой.

Вторая — тем, о ком все молчали.

Любомир торопил нас обратно.

— Княгиня, если мы задержимся ещё хоть немного, князь с меня шкуру снимет.

— Думаю, у него есть дела важнее вашей шкуры.

— Вы его плохо знаете.

— А вы хорошо?

Любомир усмехнулся, но ответить не успел.

У навеса с сетями снова появился Эйрик Седой. Будто река выпустила его на берег ровно тогда, когда понадобилось. Он шёл не к нам — по крайней мере, делал вид. Но остановился рядом с перевёрнутой лодкой и поднял с земли оброненную верёвку.

Слишком удобно.

Я замедлила шаг.

Любомир тихо сказал:

— Не надо.

— Мне нужно спросить одно.

— У вас каждое «одно» потом превращается в сожжённый терем.

— Пока ни один не сгорел.

— Вот именно — пока.

Я всё равно подошла к Эйрику.

Малуша осталась рядом, но так крепко вцепилась в край своей накидки, что ткань жалобно затрещала.

— Варяжская монета, — сказала я.

Эйрик даже не поднял головы.

— Хорошее начало разговора. Без приветствия, без просьбы, сразу к опасному.

— У Лады нашли монету. После её исчезновения.

Теперь он посмотрел на меня.

— Нашли?

— Так сказали. В её горнице. Как доказательство, что она сбежала с варягом.

— Люди любят доказательства, которые сами положили на видное место.

— Вы знаете такую монету?

— Варяжских монет много, княгиня.

— На одной стороне знак. Похож на птицу. Или корабль. На другой — чужие буквы.

Он молчал.

— Я видела её недолго, — продолжила я. — Но помню.

На борту перевёрнутой лодки лежал тонкий слой инея. Я взяла обломок щепки и быстро начертила знак: грубую дугу, острый нос, две короткие линии, будто крылья или вёсла.

Эйрик смотрел на рисунок.

Слишком долго для человека, который ничего не знает.

Потом провёл пальцем по одной линии и исправил её. Чуть ниже. Чуть резче.

— Не птица, — сказал он. — Ладья.

— Чья?

— Человека, который считал, что море слушается его лучше, чем люди.

— Имя?

Эйрик поднял глаза.

— Хальвард.

Любомир тихо выругался.

— Кто это? — спросила я.

— Варяг, который ходил по Стуже шесть зим назад. Торговал мехом, железом, иногда людьми, если никто не смотрел слишком внимательно.

Малуша побледнела.

— Он увёз Ладу?

— Нет.

Ответ был быстрым.

Слишком быстрым.

— Вы уверены?

— Хальвард умер до её исчезновения.

Я нахмурилась.

— Тогда почему его монета оказалась у неё?

Эйрик стёр знак ладонью. Иней смешался с грязью.

— Потому что мёртвые люди удобны. Они не приходят на совет и не говорят: «Это не моё».

Внутри неприятно похолодело.

Монета была не следом.

Монета была подброшенной историей.

— Кто знал знак Хальварда?

— Все, кто ходил по пристани в те годы. Но не всякий решился бы пользоваться им.

— Твердята?

Эйрик посмотрел в сторону города.

— Кривой умеет подбрасывать ножи. Но чужие знаки — не его ум.

— Тогда чей?

Он не ответил.

Любомир шагнул ближе.

— Княгиня, нам правда пора.

Я не двинулась.

— Эйрик, Лада сбежала не одна. Кто был с ней?

На этот раз он посмотрел на меня уже без тени улыбки.

— Кто сказал?

— Женщина, которая умерла после неё.

— Огнеслава.

Имя прозвучало у него спокойно.

Слишком спокойно.

— Вы знали её?

— Видел.

— Где?

— В церкви. Один раз. Она спрашивала отца Климента о письмах на юг. Женщина с глазами человека, который уже понял: двери закрыты, но стены ещё можно слушать.

Я запомнила.

Огнеслава искала письма. Лада — реку. Добрава — что-то вышивала на плате. Рогнеда — царапала дверь. Все они пытались говорить разными способами.

И все замолчали.

— Если Лада жива, где она? — спросила я.

Эйрик наклонился ближе. От него пахло холодной водой, смолой и дымом.

— Если найдёте её, княгиня, не ждите благодарной женщины, которая бросится вам на шею и скажет правду красивыми словами.

— Я и не жду.

— Ждёте. Все ждут от выживших чистоты. Чтобы они страдали правильно, молчали красиво и были невинны, как первый снег.

Он посмотрел на серый берег.

— А выжившие часто кусаются. Лгут. Предают. Оставляют других позади. Потому что иначе не выжили бы.

Лада.

«Сбежала не одна».

Кто остался позади?

— Она виновата? — спросила я.

— Виноваты бывают те, у кого был выбор.

— У неё был?

Эйрик долго молчал.

Потом сказал:

— У женщины без рода выбор часто такой: умереть сейчас или стать причиной чужой смерти позже.

Малуша тихо всхлипнула.

Я не сразу смогла вдохнуть.

Лада была не просто ключом. Она была живой раной. И, возможно, когда я найду её, мне придётся услышать не только имя убийцы, но и имя того, кого она бросила.

— Куда мне идти? — спросила я.

Эйрик усмехнулся.

— Вот теперь вы говорите как человек, который не умеет слушать предупреждения.

— Я умею. Просто не всегда подчиняюсь.

— Вижу.

Он наклонился, поднял с земли маленький обломок дерева и начертил на снегу короткую линию — городская стена, река, затем кривой знак леса.

— Чёрный бор, — сказала я.

— Не весь бор. Там и волки, и разбойники, и люди хуже волков. Вам нужна та, кто продаёт травы в город, но в городе не ночует.

— Имя.

— Ставра.

Малуша резко подняла голову.

— Лесная?

Эйрик взглянул на неё.

— Девка умнее, чем делает вид.

— Ставра знает Ладу?

— Ставра знает тех, кто хочет, чтобы о них забыли.

Я запомнила имя.

Ставра.

Новое имя. Новая дверь. Уже не к реке — к лесу.

Любомир схватил меня за рукав.

— Всё. Сейчас. Иначе я сам вас понесу, княгиня, а потом князь велит мне нести собственную голову отдельно.

Эйрик снова стал обычным варягом у лодок. Седым, спокойным, чужим.

— Княгиня, — сказал он вслед.

Я обернулась.

— Не берите в Чёрный бор тех, кто боится темноты. Бор ест страх быстрее, чем волк мясо.

— А кого взять?

— Того, кто боится вас потерять больше, чем леса.

Я не спросила, кого он имел в виду.

Не потому что не поняла.

Потому что поняла слишком хорошо.

Когда мы вернулись в детинец, Ратибор уже ждал.

Не у крыльца. Не в гриднице. Прямо у ворот.

Это было хуже любого крика.

Он стоял в тёмной шубе, без шапки, с лицом, на котором не осталось ничего лишнего. За ним — Добрыня. Чуть дальше Яромира, неподвижная, как столб с резным ликом. Даже Твердята был там, у стены, с кривой усмешкой.

Значит, кто-то уже донёс.

Быстро.

Слишком быстро.

Любомир поклонился.

— Княже…

— Молчать.

Одного слова хватило.

Ратибор посмотрел на меня.

— О чём ты говорила с Эйриком?

— О ранах старого Фомы.

— Не лги.

— Тогда зачем спрашиваете?

Он шагнул ближе. Я почувствовала, как Малуша отступила за моё плечо.

— Ты спрашивала о Ладе.

Твердята у стены еле заметно улыбнулся.

Я увидела.

Ратибор тоже, но не повернулся.

— Кто сказал? — спросила я.

— В моём городе слова не успевают остыть, прежде чем доходят до меня.

— Странно. Когда Малушу били у колодца, слова почему-то шли медленнее.

Добрыня тихо втянул воздух.

Яромира закрыла глаза, будто просила у всех богов терпения.

Ратибор подошёл совсем близко.

— Я велел не искать Ладу.

— А Огнеслава велела искать.

Его лицо изменилось.

Вот теперь я поняла: это имя всё ещё ранит. Не потому что он любил Огнеславу. Может, нет. А потому что она умерла там, куда он отправил её сам.

— Мёртвые не велят живым, — сказал он.

— В вашем доме мёртвые делают только это. Просто живые притворяются, что не слышат.

Он схватил меня за руку.

Не больно, но резко.

— Хватит.

Тело Милены напряглось, но я не вырвалась.

— Вы боитесь Лады больше, чем смерти?

— Я боюсь глупости, которая приведёт тебя туда, где даже моё имя не остановит нож.

— Значит, вы знаете, где она.

— Я знаю, где тебя убьют.

— Это не одно и то же.

Ратибор наклонился ближе. Голос стал ниже.

— Для меня — одно.

Я замолчала.

Фраза вышла слишком личной.

Он тоже понял это и тут же отпустил мою руку.

— В дальний терем, — приказал он. — До Ночи Пяти Огней не выходить. Никому не входить без моего слова. Ни к реке, ни к церкви, ни к бане, ни к кладовой. Всё.

— Вы опять запираете меня, потому что не можете ответить.

— Я запираю тебя, потому что за стенами этой комнаты враги хотя бы не стоят под твоим окном.

— Уже стояли.

— Теперь не будут.

Он повернулся к Добрыне.

— Удвоить караул. Окна закрыть ставнями. Еду проверять через Всеславу. Малуша остаётся при ней.

Яромира резко сказала:

— Служанку надо сменить.

— Нет.

— Она слишком привязана.

— Потому и остаётся.

Малуша тихо всхлипнула.

Твердята у стены перестал улыбаться.

Ратибор посмотрел на меня ещё раз.

— Ты выйдешь только к обряду.

— А если кто-то опять придёт ночью?

— Тогда он умрёт раньше, чем коснётся двери.

Это прозвучало не как обещание.

Как уже принятое решение.

Меня отвели в дальний терем почти под конвоем. Любомир шёл молча. Малуша рядом тоже молчала, но пальцы её иногда касались моего рукава, будто проверяли, не исчезла ли я.

Дверь закрыли.

На окна поставили наружные ставни. В комнате сразу стало темнее. Даже днём здесь теперь было бы сумрачно.

— Как в ящике, — прошептала Малуша.

Я посмотрела на неё.

— Что?

— Ничего.

Но она была права.

Дальний терем стал не комнатой.

Ящиком для живой.

Вечер тянулся долго. Мы почти не говорили. Я достала бересту Огнеславы, снова спрятала. Проверила щель за печью. Сидела у огня и думала о Ставре.

Лесная.

Та, кто знает тех, кого хотят забыть.

Как выйти к ней, если Ратибор удвоил караул?

Ответ пришёл ночью.

Не через дверь.

Через окно.

Сначала был тихий удар по ставне. Потом второй. Не сильный. Камешек? Щепка? Я поднялась, взяла кочергу. Малуша проснулась сразу.

— Опять?

— Тихо.

Я подошла к окну. Ставня снаружи была закрыта, но между деревом и рамой оставалась узкая щель. В неё кто-то просунул тонкую полоску бересты.

Не руку.

Только бересту.

Я вытащила её.

На этот раз букв было мало. Всего одна строка, вырезанная грубо, спешно:

«Хочешь знать о Ладе — иди к Ставре».

Малуша прочитала через моё плечо и закрыла рот ладонью.

За стеной послышался шорох.

Я бросилась к ставне, но снаружи уже никого не было.

Только ветер.

Только снег.

Только дальний вой волков за стенами Стужина.

Я сжала бересту в руке.

Ратибор запер меня до обряда.

Кто-то за стеной только что показал, что никакой замок в этом доме не держит правду.

Теперь мне нужно было найти Ставру.

До пятой ночи оставалось два дня.