К пристани меня выпустили не сразу.

Сначала спорили.

Потом запрещали.

Потом звали Добрыню.

Потом Добрыня пришёл, посмотрел на меня так, будто я была не княжья жена, а трещина во льду, и сказал:

— Зачем тебе к реке?

— Проверить Микулу.

— Микула в тёплой избе.

— А его брат на пристани. И ещё двое раненых после вчерашней свалки у лодейщиков.

Добрыня прищурился.

— Откуда знаешь?

Я посмотрела на Малушу.

Она сидела у печи, с распухшей губой, бледная, но упрямая. После вчерашнего удара ей велели молчать. Поэтому она молчала так выразительно, что вся комната понимала: новости в тереме ходят быстрее княжьих приказов.

— У меня хороший слух, — сказала я.

Добрыня хмыкнул.

— У тебя опасный слух.

— Зато полезный.

— Князь велел тебя беречь до обряда.

— Именно. Если я останусь запертой, меня будут беречь только стены. А стены вчера не помешали человеку подойти к окну.

После этого Добрыня замолчал.

Он не любил, когда довод был сильнее приказа.

В итоге меня выпустили.

Не одну, конечно.

Со мной пошли Любомир, двое дружинников и Малуша, хотя Варка громко ругалась, что девке с разбитой губой надо лежать, а не таскаться за госпожой, у которой вместо ума — горящий веник.

Малуша всё равно пошла.

— Я не оставлю вас одну, — прошептала она, когда мы вышли со двора.

— Со мной трое вооружённых мужчин.

— Вот поэтому и не оставлю.

Возразить было нечего.

За воротами княжьего детинца Стужин-град оказался другим.

До этого я видела его кусками: двор, гридница, церковь, баня, переходы, стены. Теперь город раскрылся шире — шумный, тесный, живой. По узкой улице тянули сани с дровами. У кузни били молоты. Дети в полушубках носились у забора, но замолчали, увидев дружинников. Женщина с корзиной рыбы поклонилась мне так низко, что я не сразу поняла: кланяется не мне, а княжьей гривне на моей шее.

Пахло дымом, кислой капустой, лошадьми, мокрой шерстью и рекой.

Реку я почувствовала раньше, чем увидела.

Сырой холод. Рыбья чешуя. Смола. Мокрая верёвка. Тот самый запах, о котором сказала Малуша.

Запах людей, которые били её у колодца.

Пристань лежала ниже города, у широкого серого изгиба Стужи. Река была наполовину скована льдом. У берега лёд темнел, ломался, дышал водой. На снегу стояли сани, бочки, связки вёсел, рыбацкие сети, перевёрнутые лодки. Люди двигались быстро, не поднимая голов: грузили мешки, чинили полозья, спорили над верёвками.

И всё равно, когда я появилась, работа замедлилась.

— Княгиня на пристани, — пробормотал кто-то.

— Пятая, — шепнул другой.

Любомир услышал.

— Ещё раз так назовёшь — будешь пятым, кто сегодня полезет в ледяную воду за ведром, — сказал он легко.

Шёпот стих.

Я посмотрела на него.

— Заботитесь о моей чести?

— О своём слухе. Надоело слушать одно и то же.

Он улыбался, но шёл близко. Слишком близко для простой охраны. Значит, действительно опасался.

У навеса, где сушились сети, сидел старик с перевязанной рукой. Рядом с ним молодой парень держал у плеча мокрую тряпку. У обоих были ссадины, но ничего серьёзного. Больше шум, чем беда.

— Это княгиня, — объявил Любомир. — Та самая, что Микулу от Жданова железа спасла. Покажите руки, пока она добрая.

Старик покосился на меня.

— Бабы теперь дружинников шьют, лодейщиков мажут… Скоро князья рожать начнут.

— Если начнут, зовите меня первой, — сказала я. — Такой случай нельзя пропустить.

У парня вырвался смешок. Старик посмотрел внимательнее.

— Не местная ты.

— Заметно?

— Местные так с болью не шутят. Они с ней живут.

Я присела рядом, осмотрела его руку. Порез неглубокий, но грязный. Я велела принести кипяток. На пристани на меня посмотрели так, будто я попросила серебро растопить.

— Кипяток, — повторила я. — Горячая вода. Очень горячая.

— Она всем так велит, — сказал Любомир. — Потом люди почему-то не гниют.

Это подействовало.

Пока воду несли, я перевязала парню плечо. Малуша помогала молча, но я видела, что ей больно открывать рот. Каждое движение отдавалось в разбитую губу.

— Как зовут? — спросила я старика.

— Фома.

— Лодейщик?

— Был. Теперь больше сижу да ругаю тех, кто лодьи губит.

— Значит, помните, кто и когда выходил к реке.

Рука старика дрогнула.

Ненамного.

Но я заметила.

Любомир тоже.

— Княгиня, — сказал он тихо, — вы ведь не только за ранами пришли.

— Я многозадачная.

— Что за слово?

— Потом объясню.

Я завязала чистую ткань на руке Фомы.

— Три года назад, в ночь исчезновения княгини Лады, кто выходил к реке?

Парень с перевязанным плечом резко поднял голову. Фома перестал жевать губу. Мужчина у бочек уронил верёвку. Даже ветер будто стал тише.

— Не знаю я княжьих дел, — сказал старик.

— Я не про княжьи. Я про реку.

— Река много чего видит. Да говорить не любит.

— Люди за неё говорят.

— Люди за это тонут.

Малуша тихо втянула воздух.

Я не давила сразу. Просто взяла ковш с кипятком, промыла ткань, проверила повязку ещё раз. Руки работают — люди успокаиваются. Это правило действовало и здесь.

— В ту ночь были сани, — сказала я.

Фома медленно посмотрел на меня.

— Кто сказал?

— Снег.

Старик хрипло усмехнулся.

— Снег давно растаял.

— Но кто-то помнит следы.

Он молчал.

— Сани готовили у задних ворот, — продолжила я. — Потом кто-то спустился к реке. Там была варяжская лодка.

Теперь уже все на пристани смотрели на меня открыто.

Фома облизнул сухие губы.

— Ты опасно много знаешь для женщины, которую держали взаперти.

— Запертые женщины хорошо слушают.

— А плохо живут.

— Поэтому я спешу.

Он отвернулся к реке.

Долго смотрел на серую воду между льдинами.

— Сани были, — сказал наконец.

Малуша рядом замерла.

Любомир перестал улыбаться.

— Чьи?

— Конюшенные. Не княжьи выездные. Рабочие. Такие, на каких мешки возят.

— Кто готовил?

— Тихон.

— Конюший?

— Он самый.

Я запомнила.

— А лодка?

Фома резко помрачнел.

— Лодки всякие ходят.

— Варяжская.

— Варяги тоже всякие.

— Фома.

Старик посмотрел на мою руку, на которой ещё оставались следы вчерашней крови. Потом на Малушу. На её разбитую губу.

— Была лодья, — сказал он тише. — С узкой мордой. Чужая. Без огней. Пришла не к большой пристани, а ниже, где старые сваи. Кто её вёл — не видел.

— Не видел или не скажешь?

— Жить хочу.

— Кто вышел к лодке?

— Тени.

— Сколько?

Он закрыл глаза.

— Две.

Сердце ударило сильнее.

«Сбежала не одна».

— Женщина?

— Одна — точно. В плаще. Шла плохо, будто её вели или она сама еле держалась.

— Вторая?

— Не знаю.

— Мужчина?

— Может. Может, баба в мужском. Может, слуга. Метель была.

— Лада?

Фома открыл глаза.

— Я имени не слышал.

— Но все потом сказали, что Лада сбежала с любовником.

— Людям надо что-то говорить утром, когда ночью видели слишком много.

Сзади послышались шаги.

— Фома, старый ворон, ты опять каркаешь у чужих ушей?

Голос был мягкий, с непривычным выговором. Не местный. В нём слова будто катились по камням.

Я обернулась.

К нам шёл высокий мужчина с седыми волосами, заплетёнными у виска в тонкую косу. Борода короткая, глаза светлые, почти ледяные. Одет он был богаче простого лодейщика, но проще боярина: меховой плащ, тёмная шерсть, широкий пояс, на котором висел нож в чужих ножнах. Двигался легко, хотя возраст уже тронул лицо.

Любомир сразу напрягся.

— Эйрик.

Эйрик Седой.

Варяг.

Значит, нужный человек пришёл сам.

Плохой знак.

Эйрик поклонился мне не так, как местные. Не низко. Скорее обозначил уважение, не отдавая себя.

— Княгиня.

— Вы знаете, кто я?

— В Стужине сейчас даже рыба знает, кто вы.

— И что говорит рыба?

— Что пятая жена задаёт вопросы, от которых мутнеет вода.

Фома опустил глаза.

Эйрик подошёл ближе и взял старика за перевязанную руку.

— Хорошая работа.

Я не сразу поняла, что он говорит о повязке.

— Вы лекарь? — спросила я.

— Нет. Но видел много плохих перевязок. Эта не из плохих.

— Удивительно щедрая похвала.

Он усмехнулся.

— Я северный человек. У нас щедрость короткая, чтобы не замёрзла.

Любомир шагнул между нами почти незаметно.

— Княгиня пришла раненых осмотреть.

— Конечно, — сказал Эйрик. — Княжьи жёны часто ходят к пристани смотреть на порезы стариков.

— Если старики слишком много помнят, — ответила я, — за ними надо следить.

Эйрик посмотрел на меня внимательнее.

В его глазах не было ни страха, ни явной вражды. Только осторожность. Тяжёлая, старая, как якорная цепь.

— Что вы хотите найти у реки?

— След женщины, которую все считают сбежавшей.

Фома тихо выругался.

Любомир сказал:

— Княгиня.

Но я не остановилась.

— Лада ушла через пристань?

Эйрик медленно повернул голову к реке.

Льдины стукнулись друг о друга. Глухо, будто кто-то внизу ударил костью о кость.

— Женщины в княжьих домах редко уходят сами, — сказал он.

— Значит, её увели?

— Я сказал не это.

— Но подумали.

— Мысль не преступление, если держать её за зубами.

— А если выпустить?

— Тогда её могут услышать те, кто умеет резать языки.

Малуша побледнела ещё сильнее.

Я вспомнила её разбитую губу.

— Уже слышали.

Эйрик посмотрел на неё. На миг его лицо стало жёстче.

— Кто?

— Люди с медными застёжками.

— Твердятины псы, — тихо сказал Фома.

Эйрик бросил на него быстрый взгляд.

Старик замолчал.

Вот так.

Твердяту боялись не только в тереме.

— В ночь исчезновения Лады к реке вышла варяжская лодья, — сказала я.

Эйрик вернул взгляд ко мне.

— Варяжских лодей много.

— Но не все приходят без огней к старым сваям.

— Старые сваи удобны для тех, кто не хочет платить пошлину.

— И для тех, кто вывозит живых женщин вместо мёртвых историй.

На этот раз его лицо изменилось.

Совсем немного.

Но изменилось.

Я попала.

Эйрик подошёл ближе. Любомир тоже двинулся, но варяг поднял ладонь.

— Не бойся, Быстрый. Я не режу княжьих жён посреди пристани. Слишком много брызг.

— Очень успокоили, — сказала я.

Эйрик неожиданно улыбнулся.

— Теперь понимаю, почему Ратибор ходит мрачнее обычного.

— Он всегда мрачный.

— Нет. Обычно он мрачный как камень. Теперь — как человек, которому камень начал задавать вопросы.

Я не хотела улыбаться.

Почти получилось.

Эйрик наклонился ко мне чуть ближе, но говорил так, чтобы слышала только я и, возможно, Любомир.

— О Ладе не спрашивайте здесь.

— Почему?

— Потому что пристань — как сеть. Бросите слово в воду, а вытащат его уже чужие руки.

— Ваши?

— Если повезёт.

— А если нет?

— Твердяты. Ждана. Черноречских. Или тех, кто старше всех троих.

Миронег?

Имя само всплыло в голове, хотя я ещё не знала его лица достаточно хорошо. Старые бояре, роды, власть. Всегда есть кто-то, кому выгодно держать сеть.

— Вы знаете, где Лада?

— Нет.

Слишком ровно.

— Но знаете, что она не умерла в ту ночь.

Он посмотрел на реку.

— Смерть — странная вещь, княгиня. Иногда человек умирает для дома и только тогда начинает жить.

— Это красивый способ ничего не сказать.

— Варяжский.

— Я предпочитаю точный.

— Тогда точный таков: если будете искать Ладу через пристань, вас найдут раньше, чем вы её.

— Кто?

— Те, кто уже бил вашу девку.

У меня похолодели руки.

Малуша услышала. Я поняла это по тому, как она втянула голову в плечи.

Эйрик повернулся к Фоме.

— Старик устал. Хватит с него княжьих вопросов.

Фома опустил голову, будто был благодарен и зол одновременно.

Разговор заканчивался не потому, что я всё узнала. А потому, что мне позволили взять ровно столько, сколько сочли возможным.

Я ненавидела это.

И понимала.

Любомир тихо сказал:

— Пора обратно.

— Ещё Тихон.

— Княгиня.

— Конюший готовил сани.

Эйрик усмехнулся.

— Тихон сегодня уже ничего не скажет.

— Почему?

— Потому что утром его отправили за сеном к дальним загонам.

— Кто?

Эйрик посмотрел на Любомира.

Тот выругался сквозь зубы.

— Твердята.

Конечно.

След едва появился — и его уже уводят.

Я повернулась к реке. Серый лёд, тёмная вода, старые сваи ниже пристани. Там, где когда-то без огней стояла лодья. Там, где две тени уходили от княжьего дома. Одна, возможно, Лада. Вторая — неизвестно кто. Или неизвестно что.

— Мне нужно поговорить с Тихоном, — сказала я.

Любомир вздохнул.

— Для этого надо вернуться живой.

— В вашем доме это вообще обязательное условие для любого дела.

— Наконец вы поняли правила.

Эйрик вдруг сказал:

— Княгиня.

Я обернулась.

Он стоял у края пристани, высокий, седой, с рекой за спиной. Ветер трепал его плащ. На миг он показался не человеком, а частью этой серой воды, которая помнила всё и никому не принадлежала.

— Запомните одну вещь.

— Какую?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— Мёртвые жёны не оставляют следов на снегу.

Пауза.

— А Лада оставила.

Я не успела спросить больше.

Эйрик уже отвернулся и пошёл к лодкам, словно разговор был закончен.

Но я стояла на пристани и чувствовала: мир действительно стал шире терема.

Шире — и опаснее.

Потому что теперь у Лады были не только имя и монета.

У неё были следы.

И люди, которые до сих пор боялись смотреть туда, где она прошла.