Бересту я спрятала в тайник за печью.

Туда же, где уже лежали гребень, зубец, чёрная сонница и всё, что в этом доме считалось опаснее ножа.

Малуша сидела у двери и молчала. После удара у колодца губа у неё распухла ещё сильнее, говорить было больно, но молчала она не из-за боли. Она всё время смотрела на ставни.

На то место, откуда ночью пришла записка.

«Хочешь знать о Ладе — иди к Ставре».

— И как мы пойдём? — спросила я.

Малуша посмотрела на меня так, будто я окончательно решила стать мёртвой.

— Никак.

— Хороший план. Надёжный.

— Госпожа, вас заперли до обряда.

— Я заметила.

— Караул удвоили.

— Тоже заметила.

— Ставни закрыли.

— Они плохо закрывают бересту.

Малуша вздохнула и осторожно потрогала разбитую губу.

— Ставра Лесная сама не приходит к княжьему дому. Её зовут только когда уже всё плохо.

— Значит, у нас как раз подходящее время.

— Она не Варка. Варка ругается, лечит и плюётся в сторону дурных людей. А Ставра… Ставра смотрит так, будто видит не лицо, а то, что под ним.

— Кости?

— Душу.

Я промолчала.

С душой у меня и правда было сложно.

Пока я пыталась придумать, как из запертого терема отправить весть в Чёрный бор, в дверь постучали.

Три раза.

Не караульный. Не Ратибор. Не Всеслава.

Малуша побледнела.

— Кто? — спросила она.

Снаружи ответил женский голос:

— Травы к обряду.

Малуша поднялась так резко, что лавка скрипнула.

— Кто велел?

— Та, у кого ключи.

Всеслава.

Конечно.

Засов снаружи подняли. Дверь открылась, и в комнату вошла женщина.

Сначала мне показалось, что она старая. Потом — что нет. Возраст у неё был не на лице, а вокруг. В том, как она стояла, как держала плечи, как смотрела. Волосы тёмные с седыми прядями, заплетены не по-теремному, а просто, туго, будто для дороги. Плащ пах снегом, дымом, мокрой корой и травами.

На поясе висели мешочки.

Много мешочков.

И нож.

Тонкий, короткий, не женский украшенный ножик, а настоящий.

Караульный за дверью буркнул:

— Быстрее там.

Женщина даже не обернулась.

— Быстро только кровь из горла идёт, — сказала она. — Травы спешки не любят.

Караульный замолчал.

Малуша стояла у стены белая как полотно.

— Ставра, — прошептала она.

Женщина перевела взгляд на неё.

— Девку били.

— Упала, — машинально сказала Малуша.

Ставра подошла, взяла её за подбородок и повернула к свету.

— Упала она. Да. Прямо на чужой кулак.

Малуша всхлипнула и тут же прижала пальцы к губе.

Ставра отпустила её и посмотрела на меня.

Не поклонилась.

Не назвала княгиней.

Просто посмотрела.

Долго.

Слишком долго.

Я привыкла к тому, что меня разглядывают. Как вещь. Как угрозу. Как болезнь. Как слух.

Но Ставра смотрела иначе.

Будто пыталась увидеть не Милену, а меня.

Настоящую.

— Ну здравствуй, чужая душа в испуганной коже, — сказала она.

В комнате стало так тихо, что я услышала, как в печи осыпалась зола.

Малуша закрыла рот ладонью.

Я медленно выпрямилась.

— Обычно люди начинают с «добрый день».

— Добрый он будет, если доживёшь до вечера.

— Вы всегда так утешаете больных?

— Я больных лечу. Мёртвым говорю правду. Ты пока где-то между.

Мне не понравилось.

Не потому что я верила её словам.

А потому что они попали слишком близко.

— Вы пришли травы принести? — спросила я.

— И посмотреть, за что в Стужине опять начали бить девок у колодца.

— За Ладу.

Ставра не вздрогнула. Не удивилась. Только поставила на стол свой мешок.

— Значит, тебя уже довели до нужной тропы.

— Кто?

— Мёртвые. Живые. Те, кто думает, что управляет и теми, и другими.

Она развязала мешок. На стол посыпались пучки трав, корешки, маленькие глиняные пузырьки. Запах сразу стал густым: горечь, мята, сухая земля, что-то сладкое и опасное.

Я подошла ближе.

— Мне нужно знать, чем травили Ясну.

Ставра подняла бровь.

— Уже не спрашиваешь, травили ли?

— Я видела симптомы.

— Сыпь?

— Да.

— Холодный пот?

— Да.

— Сердце било часто, потом слабело?

— Да.

— Сон тянул?

— Сильно.

Ставра кивнула, будто я сдала экзамен.

— Сонная трава сама по себе ребёнка не убьёт. Если не лить чашами. Мята — тоже. Медовая вода только прячет вкус. А вот горький корень…

Она достала из мешочка тонкий тёмный корешок. Он выглядел почти как сухая веточка.

— Его дают тем, кого хотят сделать слабым.

— Ядом?

— Всё яд, если знать меру.

— Что он делает?

— Сначала человек кажется утомлённым. Потом кровь будто беднеет. Лицо светлеет. Силы уходят. Сердце то спешит, то ленится. Если давать понемногу, смерть приходит тихо. Все говорят: слабая кровь, хворь, роды, горе.

Добрава.

Ясна.

Горло сжалось.

— Добраве давали это после родов.

Ставра посмотрела на меня внимательнее.

— Кто сказал?

— Кухня помнит.

— Кухня помнит больше церкви.

— Значит, Добраву убивали медленно?

— Убивали — громкое слово.

— Точное.

— Да, — сказала Ставра. — Медленно.

Малуша тихо всхлипнула.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная ярость. Не вспышка. Не крик. То самое состояние, когда видишь схему преступления и понимаешь: человек умирал не потому, что не повезло. Кто-то приходил снова и снова. Мерил. Смешивал. Улыбался. Говорил: «Для сил».

— Кто умеет делать такую смесь?

— Ждан умеет.

— Только он?

— Нет.

— Всеслава?

Ставра усмехнулась.

— Ключница знает, где что лежит. Не всегда знает, что с чем мешать. Но у неё достаточно ума спросить того, кто знает.

— Яромира?

— Княгиня-мать знает цену травам, но сама руки пачкать не любит.

— Велемудр?

Ставра перестала перебирать корешки.

— Вот это имя произноси осторожнее.

— Почему?

— Потому что старые волхвы слышат даже то, что им не говорят.

— Мистика?

— Опыт.

Она взяла мою руку.

Я хотела отдёрнуть, но не успела. Пальцы у неё были тёплые и сухие. Она осмотрела мою ладонь, запястье, брачные узоры, потом перевернула руку и задержалась на тонкой коже у большого пальца.

— Здесь резать будут.

— В Ночь Пяти Огней?

— Да.

— Для крови.

— Для чаши.

Меня передёрнуло.

— В чашу попадёт кровь. Что ещё?

— То, что захотят спрятать.

Ставра достала маленький пузырёк и поднесла к свету. Внутри была густая серая мазь.

— Если нож чистый, рана заживёт. Если нож злой, кровь впустит то, что не прошло бы через рот.

Я поняла.

Кожа.

Открытая рана.

Не нужно заставлять меня пить яд, если все будут смотреть на чашу. Достаточно намазать лезвие. Или край. Или траву, которой перевяжут ладонь. И потом сказать: огни не приняли пятую.

— На обряде будут смотреть, что я пью, — сказала я медленно. — Но не на нож.

— Умная.

— Значит, Огнеслава знала.

— Огнеслава много знала. Поздно.

— Она написала: пятая не должна пить.

— Пить тоже не должна, — сухо сказала Ставра. — Просто не только пить.

Малуша закрыла глаза.

— Матерь светлая…

Ставра бросила ей маленький мешочек.

— Это к губе. Варка поймёт. Не глотать, не нюхать, не давать дурным мужикам.

Малуша кивнула.

Я смотрела на серую мазь.

— Это защита?

— Если намазать до обряда, кожа не сразу возьмёт яд. Если повезёт.

— Если не повезёт?

— Умрёшь позже.

— У вас ободряющий дар.

— За ободрением ходи к попу. Ко мне — за тем, что работает.

Она протянула пузырёк.

Я не взяла.

— Почему помогаете?

Ставра прищурилась.

— А вот это правильный вопрос.

— И?

— Потому что Лада не хочет быть найденной.

— Поэтому вы помогаете мне её найти?

— Нет. Поэтому я хочу понять, кто тебя толкает к ней.

— Огнеслава.

— Мёртвая не бросает бересту в окна.

Точно.

Я тоже думала об этом, но не хотела произносить вслух.

— Кто тогда?

— Тот, кому выгодно, чтобы ты побежала в Чёрный бор до обряда. Там тебя легче потерять.

— Эйрик сказал идти к вам.

— Эйрик не дурак. Он сказал путь, но не сказал время.

— А береста?

— Бересту кинул не Эйрик.

— Откуда знаете?

Ставра усмехнулась.

— Потому что Эйрик, если хочет сказать женщине идти в лес, приходит сам. У него нет стыда.

Я почти улыбнулась.

Почти.

— Лада жива? — спросила я.

Ставра закрыла мешок.

— Жива.

Слово прозвучало просто.

Так просто, что всё внутри остановилось.

Лада жива.

Не слух. Не предположение. Не осторожное «может».

Жива.

— Где?

— Там, где её не достанет княжий приказ.

— В Чёрном бору?

— Может быть.

— Под другим именем?

— Все выжившие женщины однажды берут другое имя.

— Она знает, что я ищу её?

— Теперь узнает.

— Вы ей скажете?

Ставра посмотрела на меня почти с жалостью.

— Думаешь, Ладе можно что-то сказать, если она не хочет слышать?

— Она должна рассказать правду.

— Никто ничего не должен пятой жене Ратибора.

— Даже если из-за молчания умрёт следующая?

— Ты и есть следующая.

Это прозвучало не как угроза.

Как диагноз.

Я сжала пальцы.

— Лада знает, кто убивал прежних жён?

— Она знает достаточно, чтобы не возвращаться.

— Она ненавидит Ратибора?

— А ты бы нет?

Я замолчала.

Вопрос был неприятный.

Ратибор не убивал их. Возможно. Но запирал. Молчал. Прятал. Делал вид, что контролирует беду, пока беда ходила по его дому с чашами, ключами и ножами.

Лада имела право ненавидеть его.

Как и каждая из них.

Ставра подошла ко мне ближе.

— Слушай, чужая душа. Лада не спасёт тебя. Не станет твоей сестрой. Не выйдет к огням и не скажет: вот правда, добрые люди. Она выжила не для того, чтобы снова войти в княжий двор.

— Тогда зачем мне её искать?

— Потому что она видела руку.

— Чью?

Ставра покачала головой.

— Это она скажет. Если решит, что ты не приведёшь за собой смерть.

За дверью послышались шаги.

Ставра мгновенно убрала пузырёк с мазью в мой рукав. Движение было такое быстрое, что я едва успела понять.

Дверь открылась.

Вошла Всеслава.

Она посмотрела на Ставру, на стол, на меня, на Малушу.

— Долго.

— Травы у княжьей жены путаные, — ответила Ставра. — Быстро не разберёшь.

— Разобрала?

— Дышит. Значит, ещё нет.

Всеслава не улыбнулась.

Но взгляд её скользнул к моему рукаву. Она заметила.

Конечно заметила.

И ничего не сказала.

— Караул спрашивает, скоро ли ты выйдешь, — сказала она.

— Караул пусть спросит у своего страха, — буркнула Ставра. — Я с ним говорила дольше.

Всеслава отошла от двери.

Ставра взяла мешок. Перед уходом остановилась рядом со мной.

— Запомни. На пятую ночь не входи к огням с открытой кожей.

— Как это сделать, если мне должны разрезать ладонь?

— Вот и думай.

Она наклонилась ближе.

— И ещё. Если огонь станет синим — не смотри на пламя. Смотри на того, кто первым назовёт это знаком.

— Почему?

— Потому что виновные любят объяснять чудо раньше всех.

Ставра вышла.

Дверь закрылась.

Малуша долго не двигалась. Потом медленно села на лавку.

— Она сказала… Лада жива.

— Да.

— И вас хотят отправить в лес до обряда.

— Да.

— И на обряде могут отравить через рану.

— Да.

Малуша посмотрела на меня почти с отчаянием.

— Госпожа, а хорошее что-нибудь есть?

Я достала из рукава маленький пузырёк с серой мазью.

— Есть.

— Что?

— Теперь я хотя бы знаю, где ждать нож.

Малуша закрыла лицо руками.

А я смотрела на пузырёк и думала о Ночи Пяти Огней.

О чаше.

О ноже.

О синем пламени.

О том, кто первым назовёт убийство волей богов.

До обряда оставалось два дня.

И теперь я точно знала: пятая жена должна умереть не случайно.

Её смерть уже готовили как знак.