Твердята Кривой улыбался.

Не широко. Не радостно. Так улыбаются люди, которые знают: им ничего не будет.

Малуша сидела на снегу у колодца, прижимая ладонь к разбитой губе. Плат съехал на плечо, волосы выбились, щека быстро наливалась красным. Кувшин лежал рядом черепками. Вода уже впиталась в снег и стала тёмным пятном у её коленей.

Вокруг стояли женщины.

Смотрели.

Молчали.

Я слишком хорошо знала этот круг молчаливых свидетелей. В моём мире они потом говорили следователю: «Мы ничего не видели». «Она сама упала». «Они просто ругались». «Мы не хотели вмешиваться».

Здесь говорили бы иначе.

«Так вышло».«Служанка сама виновата».«Не надо было слушать».«Не надо было ходить одной».

Я опустилась перед Малушей на колени.

— Убери руку.

Она замотала головой.

— Госпожа, не надо.

— Убери.

Голос у меня получился жёстче, чем я хотела. Малуша вздрогнула, но послушалась.

Рассечённая губа. Удар справа. Щека распухает. Зубы целы — уже хорошо. Под нижней губой кровь смешалась со снегом. На шее следов пальцев нет. Значит, не душили. Просто били. Быстро, сильно и так, чтобы поняла.

— Голова кружится?

— Нет.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет, госпожа.

— Встанешь?

Она попыталась, но ноги дрогнули.

Я подхватила её под локоть.

И только тогда заметила: у Твердяты взгляд задержался именно на моей руке, поддерживающей служанку.

Ему было смешно.

— Служка воду несла, — сказал он лениво. — Ноги не удержали. Зима, княгиня. Скользко.

Я подняла на него глаза.

— Скользко у неё было справа от лица?

Несколько женщин у колодца опустили головы.

Твердята чуть прищурился.

— Острый язык у пятой жены.

— А у тебя люди с медными застёжками на рукавах.

Улыбка исчезла.

Ненадолго.

Но исчезла.

Любомир, стоявший у крыльца, медленно выпрямился. Караульный перестал смотреть на стену. Даже женщины перестали дышать слишком громко.

— Не знаю, о чём речь, — сказал Твердята.

— Зато я знаю.

— Княгиня везде видит следы.

— А ты везде оставляешь грязь.

Малуша тихо охнула:

— Госпожа…

Я встала. Снег прилип к подолу, колени промокли, пальцы заледенели. Но злость грела лучше печи.

— Кто бил? — спросила я.

Никто не ответил.

— Кто видел?

Молчание.

— Кто стоял у колодца, когда она пришла?

Женщины отступили ещё на шаг.

Твердята усмехнулся.

— Не бояре на совете, чтобы тебе ответы держать.

— Нет. Люди. Поэтому и спрашиваю.

— Люди жить хотят.

— А Малуша нет?

Он посмотрел на служанку.

Так, как смотрят на разбитый кувшин.

— Малуша — девка. Сегодня губа, завтра забудет.

Я шагнула к нему.

Любомир двинулся следом, но не успел.

— Ещё раз скажешь о ней так, — произнесла я тихо, — я забуду, что в этом доме княжья жена не дерётся.

На дворе стало очень тихо.

Твердята посмотрел на меня сверху вниз. Он был широким, тяжёлым, с перекошенным лицом и глазами человека, который привык, что слабые сами отходят с дороги.

— А если не забудешь?

Я не успела ответить.

За спиной раздался голос Ратибора:

— Тогда напомню я.

Все разом опустили головы.

Ратибор шёл от гридницы. Без спешки. Но двор расступался перед ним так быстро, будто его шаги сами толкали людей в стороны. За ним — Добрыня Каменный и двое дружинников.

Князь остановился рядом со мной.

Сначала посмотрел на Малушу.

Потом на меня.

Потом на Твердяту.

— Что здесь?

— Служанка упала, княже, — сказал Твердята.

— Ложь, — сказала я.

Добрыня поднял брови, но промолчал.

Ратибор не посмотрел на меня сразу.

— Докажи.

— Удар справа. Костяшками или рукоятью. Если бы упала на кувшин, порезала бы ладонь или щёку о черепки. Если упала на лёд — был бы ссадина на подбородке, на скуле, на колене. Здесь точный удар по губе. Её не хотели убить. Её хотели заставить молчать.

Малуша заплакала беззвучно.

Твердята фыркнул.

— Баба посмотрела на губу и уже суд творит.

— Нет, — сказал Ратибор.

Он повернулся к Твердяте.

— Она следы назвала.

От этих слов по двору прошёл шорох.

Не защита. Не доверие. Но признание: сказанное мной не просто бабий шум.

Яромира появилась у крыльца женского терема. Как всегда — без суеты. Чёрный плат, прямой стан, лицо, на котором даже тревога выглядела как порядок.

— Из-за служанки подняли весь двор? — спросила она.

Я повернулась к ней.

— Её избили.

— Служанки должны знать, где ходить и с кем говорить.

Малуша сжалась.

Во мне что-то оборвалось.

— Нет.

Яромира медленно перевела на меня взгляд.

— Что — нет?

— Нет, она не должна получать удары за то, что служит мне. Нет, её боль не меньше только потому, что она служанка. И нет, я не буду делать вид, что разбитая губа — это плохая походка.

Двор застыл.

Я знала, что говорю опасно.

Знала.

Но Малуша сидела на снегу, и кровь на её губе была настоящей. Не политической. Не родовой. Не удобной. Просто кровь девочки, которая вчера боялась даже громко произнести имя Лады.

Ратибор тихо сказал:

— Милена.

Предупреждение.

Я не остановилась.

— Её ударили из-за меня. Потому что она видела тень у моего окна. Потому что слышала имя. Потому что кто-то решил: если нельзя пока ударить пятую жену, можно ударить ту, кто рядом с ней.

Яромира смотрела холодно.

— До Ночи Пяти Огней нельзя поднимать страх.

— Страх уже подняли. Просто вы хотите, чтобы он ходил тихо.

Ратибор резко повернул голову.

— Довольно.

— Нет, не довольно.

Слово вырвалось само.

Я посмотрела на него. На князя, который скрывал смерти ради мира. На мужчину, который умел запретить правду одним движением руки. На человека, который вчера забрал у меня страницу Огнеславы и сказал, что иногда молчат ради живых.

— Малуша — живая. Вот она. Перед вами. Не имя в книге. Не пустое место на стене. Не слух после смерти. Её ударили сейчас. При ваших людях. В вашем доме.

Он молчал.

— Если вы опять велите не шуметь, завтра они ударят сильнее.

Любомир опустил глаза.

Добрыня смотрел на Ратибора.

Твердята больше не улыбался. Он ждал.

Вот в чём была его сила. Не в руках. Не в ноже. В привычке ждать, что власть выберет тишину.

Я шагнула ближе к Ратибору.

— Не трогайте моих.

Сказала — и только потом поняла, что именно сказала.

Моих.

Малуша подняла голову. Слёзы стояли у неё в глазах, но в них появилось что-то ещё. Не вера даже. Изумление.

Ратибор тоже услышал.

— Твоих? — спросил он тихо.

Я сглотнула.

Отступать было поздно.

— Моих.

Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Будто это слово оказалось важнее всех моих обвинений.

Потом повернулся к Добрыне.

— Кто стоял в ночном карауле у дальнего терема?

Добрыня сразу ответил:

— Неждан и Борька.

— Где они?

— Один у конюшни. Второй должен быть у стены.

— Допросить обоих.

Твердята шагнул вперёд.

— Княже, из-за служки…

Ратибор даже не повысил голоса:

— Я не закончил.

Твердята остановился.

— Всех, кто носит медные застёжки с кривым крюком, — продолжил князь, — ко мне. Кто снимет — руки переломаю. Кто спрячется — повешу на воротах как вора.

Двор замер.

— Кривой, — сказал Ратибор.

Твердята поднял подбородок.

— Княже.

— Твои люди ходят с такими застёжками?

Пауза была короткой.

Но все её услышали.

— У многих похожие, — сказал Твердята.

— Я спросил не о многих.

— У моих есть.

— Тогда начнёшь с них. Сам приведёшь.

— Моих людей обвиняют по словам девки и горячечной жены?

Ратибор подошёл к нему вплотную.

Он не был намного выше Твердяты. Но рядом с князем Кривой вдруг стал меньше. Не телом. Правом.

— Моих людей обвиняет мой приказ.

Твердята побледнел пятнами.

— Да, княже.

— Добрыня.

— Слушаю.

— Под окном дальнего терема проверить снег. Не глазами сонного караула, а как следопыт. Кто подходил — найди.

— Сделаю.

— Малушу — к Варке. Осмотреть. Потом в дальний терем.

Яромира резко сказала:

— В женский терем. Служанку надо убрать от пятой жены, пока та не принесла ей ещё беды.

Малуша вздрогнула.

Я шагнула к ней, но Ратибор поднял руку.

— В дальний терем, — повторил он.

Яромира посмотрела на сына.

— Ты позволяешь ей собирать вокруг себя людей.

— Одну избитую служанку?

— Сегодня служанку. Завтра дружинника. Потом полдвора.

— Если полдвору надо, чтобы его кто-то защитил от моих же людей, значит, я плохо правлю.

Эти слова ударили сильнее крика.

Яромира замолчала.

Даже Добрыня посмотрел на князя иначе.

Ратибор словно сам услышал, что сказал. Лицо его стало каменным.

— Разойтись, — приказал он. — Кто будет шептать о колдовстве пятой жены — пойдёт чистить выгребные ямы до весны. Кто назовёт Малушу лгуньей без доказательств — ответит передо мной.

Люди начали расходиться.

Медленно.

С неохотой.

Но расходиться.

Твердята остался стоять ещё миг. Его взгляд скользнул по мне, по Малуше, по Ратибору. В нём больше не было улыбки. Только обещание.

Потом он поклонился и ушёл.

Добрыня пошёл следом за своими людьми. Любомир задержался рядом.

— Княгиня, — сказал он негромко, — сегодня вы нажили себе хороших врагов.

— У меня были плохие. Надо разнообразие.

Он почти улыбнулся.

— Малушу я доведу до Варки.

— Я сама.

— Вы сейчас упадёте раньше неё.

Я хотела возразить, но колени действительно дрожали. Не от страха уже. От холода, злости и слабости тела, которое до сих пор не понимало, почему его хозяйка так стремится погибнуть.

Ратибор подошёл ближе.

— Ты довольна?

Вопрос прозвучал резко.

Почти зло.

— Нет.

— Ты получила шум перед обрядом.

— Я получила шанс, что её не ударят второй раз.

— Ты думаешь, мой приказ остановит всех?

— Нет.

— Тогда зачем?

Я посмотрела на Малушу. Варка уже появилась у колодца и ворчливо осматривала её лицо, ругая всех сразу: лёд, дурных девок, дурных мужиков и дурных князей, у которых во дворе бьют тех, кто воду носит.

— Затем, чтобы она знала: если её ударят, кто-то назовёт это ударом. А не судьбой.

Ратибор молчал.

— Вы не понимаете, княже. В моём мире… — я остановилась. Исправилась: — В моём прошлом я слишком часто видела женщин, которых заставили поверить, что их боль — мелочь. Синяк — семейное дело. Кровь — сама виновата. Смерть — несчастный случай.

Он смотрел на меня внимательно. Не перебивал.

— Я больше не хочу быть той, кто молча записывает итог.

— Ты не записываешь. Ты вмешиваешься.

— Да.

— И за это платят другие.

Слова ударили точно.

Я посмотрела на Малушу.

— Знаю.

И это было хуже всего.

Потому что он был прав. Я тронула тайну — ударили её. Я искала Ладу — разбили губу Малуше. Я произносила имена — за них теперь отвечали живые.

Ратибор сказал тише:

— Если считаешь людей своими, учись не только защищать их криком.

— А как?

— Так, чтобы враг не знал, кого ты любишь.

Я замолчала.

В этом тоже была правда.

Холодная, княжеская, неприятная.

Но правда.

Варка подвела Малушу к нам.

— Жить будет, — буркнула она. — Губа рассечена, зубы целы. Голова не треснула, хоть ума у всех тут немного. Девке покой нужен. И не реветь, а то распухнет ещё хуже.

— Спасибо, — сказала я.

Варка посмотрела на меня исподлобья.

— Не благодари. Лучше перестань людей под ножи подставлять.

Малуша тихо сказала:

— Бабка…

— Молчи. Тебе теперь это полезно.

Но руку Малуши Варка держала крепко. Почти бережно.

Мы пошли к дальнему терему втроём: я, Малуша и Варка. Ратибор остался у колодца с Любомиром. За спиной я слышала его короткие приказы, тяжёлый голос Добрыни, быстрые ответы караульных.

Дом наконец зашевелился.

Не потому что служанку ударили.

Потому что князь велел заметить.

В дальнем тереме Варка промыла Малуше губу тёплой водой, приложила холодную тряпицу, дала пожевать какой-то горький лист.

— Не глотать, — приказала она. — Выплюнешь, когда скажу.

Малуша кивнула.

Я сидела рядом и чувствовала, как злость медленно сменяется усталостью.

Когда Варка ушла, Малуша долго молчала. Потом вдруг сказала:

— Я правда слышала.

— Знаю.

— Нет. Не только имя.

Я повернулась к ней.

Она сидела на лавке, маленькая, бледная, с распухшей губой и огромными испуганными глазами.

— Перед тем как ударили, один сказал: «Не суй нос к Ладе». А другой ответил: «Поздно. Пятая уже читает».

У меня по спине прошёл холод.

— Другой?

Малуша кивнула.

— Их было двое.

Я медленно встала.

— Что ещё?

— Пахло рекой.

— Рекой?

— Смолой. Рыбой. Мокрой верёвкой. Как от лодейщиков на пристани, когда они в город приходят.

Пристань.

Слово открыло новую дверь.

Лада сбежала не одна.

Варяжская монета.

Лодейщики.

Река.

Я подошла к окну дальнего терема. За ним двор снова делал вид, что живёт обычной жизнью. Но теперь я знала, куда ведёт следующий след.

Не в кладовую.

Не в баню.

Не в церковь.

К воде.

Туда, где исчезают женщины, если кто-то заранее готовит лодку.