После ухода Ратибора в дальнем тереме стало пусто.

Не тихо — именно пусто.

Будто князь унёс с собой не только обожжённую страницу Огнеславы, но и часть воздуха. На столе остались береста, гребень, зубец Рогнеды и чёрная сонница. Маленькие вещи мёртвых женщин. Хрупкие. Беспомощные. И всё равно опаснее ножа.

Малуша стояла у стены и не двигалась.

— Он нас убьёт? — спросила она наконец.

— Нет.

— Вы так уверенно говорите.

— Я пытаюсь.

Девушка медленно подошла к столу, посмотрела на место, где лежала обожжённая страница.

— Зря он забрал.

— Да.

Я провела пальцем по старому полотну, в которое Всеслава завернула страницу. На ткани остался тёмный след. Не текст — только копоть по краю, пятна, слабые отпечатки строк. Ратибор забрал саму вещь, но не всё, что она оставила.

Как часто бывает с доказательствами.

Люди думают: спрятал нож — и преступления не было.

А кровь уже впиталась в пол.

— Дай лучину ближе, — сказала я.

Малуша послушно поднесла огонёк.

Я наклонилась над тканью. Отпечаток был слабый, разорванный, но отдельные чёрточки виднелись. Там, где страница касалась полотна, сажа перенесла часть букв. Не полностью. Но мне и не нужно было полностью.

Я помнила строки.

«…пятая не должна пить…»

«…если огонь станет синим…»

И ещё обрывки выше. Тогда, в кладовой, я смотрела не так долго. Слишком мало. Но судебная память — странная вещь. Лицо убитого, положение руки, след на коже — всё иногда всплывало позже, когда уже не ждёшь.

Я закрыла глаза.

Огнеслава писала неровно. Не как отец Климент. Не как Остромир. Буквы вытянутые, будто рука торопилась или дрожала. Строки начинались чуть в стороне одна от другой.

Первая уцелевшая строка начиналась с «И».

Вторая… кажется, с «Щ».

Нет.

Не «щ».

«Ш»?

Я открыла глаза, снова посмотрела на ткань.

Там, у края, едва виднелась короткая вертикальная черта и тень от верхней линии.

— Малуша, у вас дети как учатся грамоте?

Она моргнула.

— Что?

— Буквы. Как запоминают?

— По складам. По первым словам молитв. Иногда по именам.

— Огнеслава была грамотная?

— Да. Она книги читала. За это её тоже не любили.

— Почему «тоже»?

Малуша покраснела.

— Потому что у нас, если женщину не любят, причина всегда найдётся.

Верно.

Я взяла кусочек угля из печи и на гладкой стороне полена начала отмечать первые буквы строк, которые успела запомнить.

И.

Щ.

И.

Т.

У.

Я остановилась.

Сердце ударило сильнее.

— Ищи ту, — прошептала я.

Малуша нахмурилась.

— Что?

Я быстро восстановила дальше. Там, где букв не хватало, помогал ритм. Не молитва. Не жалоба. Не бред.

Послание.

Скрытое в первых буквах строк, чтобы человек, который сожжёт или прочитает поверхностно, увидел только обрывки.

Ищи ту, что…

Я провела углём дальше.

С.

Б.

Е.

Ж.

А.

Л.

А.

Рука похолодела.

— Госпожа?

Я записала последнюю часть почти наощупь.

Н.

Е.

О.

Д.

Н.

А.

Полено легло на стол.

На нём чёрным углём стояла фраза:

ИЩИ ТУ, ЧТО СБЕЖАЛА НЕ ОДНА.

Малуша прочитала не сразу. Губы её шевелились, складывая буквы.

Потом она села прямо на пол.

— Лада.

Имя прозвучало так тихо, будто могло проснуться и ответить.

Я смотрела на угольные буквы.

Ратибор сказал: «Не ищи Ладу».

Огнеслава сказала: «Ищи».

Из этих двоих я больше доверяла мёртвой женщине, которая спрятала правду ценой собственной жизни.

— «Не одна», — сказала я. — Значит, с ней кто-то был.

— Любовник, — прошептала Малуша. — Так говорили.

— Если бы всё было так просто, Огнеслава не стала бы прятать это в шифр.

— Может, она бредила.

— Бред не складывает первые буквы в фразу.

Малуша обхватила колени руками.

— Госпожа, ну зачем? Ну вот зачем вам Лада? Она же ушла. Мёртвая, живая — ушла. Может, ей лучше там, где она есть.

— А если вместо неё умер кто-то другой?

Девушка подняла глаза.

— Что?

Я медленно повторила:

— «Сбежала не одна» может значить не только, что она ушла с кем-то. Может значить, что кто-то не ушёл.

Малуша побледнела.

— Не надо.

— Надо.

— Нет. Иногда правда такая, что её лучше не трогать.

— Именно поэтому её и прячут.

Я взяла бересту Огнеславы, снова перечитала: «Пятая, не верь тишине…» Потом посмотрела на фразу на полене.

Четвёртая жена оставила мне две вещи.

Предупреждение.

И направление.

Не к Ратибору. Не к Ждану. Не к Яромире.

К Ладе.

Третьей жене, которую все называли беглянкой.

Живой или мёртвой — но явно не исчезнувшей случайно.

Снаружи скрипнул снег.

Мы обе замолчали.

Сначала я подумала, что это караульный. Но шаги были не у двери. Сбоку. Под окном.

Малуша медленно повернула голову.

Скрип повторился.

Потом ещё раз.

Кто-то стоял у стены дальнего терема.

Я потушила лучину пальцами о мокрую тряпку. Комната сразу ушла в полумрак. Остался только красноватый отсвет печи.

— Не двигайся, — прошептала я.

Малуша и так не двигалась.

У окна прошла тень.

Быстро.

Слишком близко.

Я осторожно подошла к стене, стараясь не наступать на скрипучую половицу. Ткань на окне дрогнула. Кто-то снаружи приподнимал край.

В руке у меня не было ножа.

Конечно.

Княжьей жене нож не положен. Княжью жену можно запереть в доме, полном мёртвых следов, но дать ей что-то острое — слишком опасно.

Я схватила железный кочергой у печи.

Не меч, но череп проломить можно.

Ткань снова шевельнулась.

В узкой щели мелькнул рукав.

Тёмная ткань. Не служанская. Не княжеская. На запястье — медная застёжка. Круглая, с кривым крюком посередине.

Малуша вдруг ахнула.

И этого хватило.

Тень отпрянула.

Снаружи раздался быстрый шорох. Потом глухой стук — будто кто-то спрыгнул с нижнего бревна в снег. Я бросилась к двери и ударила по ней кочергой.

— Открыть!

Караульный за дверью выругался.

— Что там опять?

— У окна человек!

Засов подняли не сразу. Слишком долго. Настолько долго, что если бы человек снаружи хотел влезть, успел бы. Если бы хотел убить — тоже.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял заспанный дружинник, за ним второй, уже с копьём.

— Где?

Я указала на окно.

— Там. Только что.

Они переглянулись. Один вышел наружу, другой остался у двери.

— Следы есть? — спросила я.

— Снег весь истоптан, княгиня. Караул ходит.

— Не здесь. Под окном.

Дружинник посмотрел на меня так, будто я попросила его прочитать лекцию по анатомии.

— Посмотрим.

Он вышел.

Малуша подошла ко мне ближе, почти прячась за плечо.

— Вы видели? — спросила я тихо.

Она кивнула.

— Медная застёжка.

— У кого такая?

— Не знаю.

Ложь была плохая.

Не потому что Малуша плохо врала. Потому что слишком боялась.

— Малуша.

— Госпожа, не сейчас.

Она смотрела на дверь. На стражника. На темноту за ним.

Поняла.

Не при чужих.

Дружинник вернулся быстро.

— Никого.

— Следы?

— Следы у стены есть. Чьи — кто разберёт? Тут двор, не лес.

— Под окном была тень.

Он пожал плечом.

— Может, ветка.

Я посмотрела на него.

Дальний терем стоял у внутренней стены. Ближайшее дерево было так далеко, что его ветка могла достать до окна только после очень сильного колдовства.

— Ветка с медной застёжкой?

Он отвёл глаза.

Вот так.

Не поверил — одно.

Не захотел слышать — другое.

— Передайте князю, — сказала я.

Дружинник поморщился.

— Князь сейчас с Черноречьем.

— Тем более передайте.

Он кивнул так, как кивают люди, которые ничего не передадут.

Дверь закрылась.

Засов лёг на место.

Я медленно повернулась к Малуше.

Девушка смотрела не на окно. На полено с угольной фразой.

— Сотри, — прошептала она.

— Нет.

— Сотрите.

— Почему?

— Потому что если это увидят, меня спросят, кто читал. А я читала.

С этим я спорить не могла.

Я взяла полено, подержала над огнём. Угольные буквы темнели, потом расплывались, потом пламя схватило край. Фраза исчезла в огне.

Ищи ту, что сбежала не одна.

Теперь она была только во мне.

— Кто носит медную застёжку? — спросила я.

Малуша долго молчала.

— У Твердяты люди такие носят. Не все. Те, кто при нём.

— Почему сразу не сказала?

— Потому что у Твердяты длинные руки.

— Кривые?

Малуша не улыбнулась.

— Длинные.

Я посмотрела на окно. За тканью снова лежала ночь. Обычная. Чёрная. Невинная, если не знать, что пять минут назад кто-то пытался заглянуть в терем пятой жены.

— Он хотел войти?

— Не знаю.

— Или проверить, что у нас есть.

Малуша обняла себя руками.

— Может, он слышал.

Я посмотрела на стол.

Береста. Гребень. Зубец. Чёрная трава.

Страница исчезла.

Фраза сгорела.

Но кто-то уже понял: я не остановилась.

Ночью я почти не спала. Сидела у печи, кочергу держала рядом. Малуша сперва дремала у двери, потом всё-таки провалилась в сон — тяжёлый, тревожный. Я слушала её дыхание, скрип дерева, редкие голоса караула.

Перед рассветом меня всё же сморило.

Проснулась я от холода.

И от того, что Малуши не было.

Лавка у двери пустая.

Шубка лежит на полу.

Кувшин тоже исчез.

Я вскочила так резко, что перед глазами потемнело.

— Малуша?

Тишина.

Дверь была закрыта, но внутренний засов отодвинут. Значит, её выпустили. Или заставили выйти.

Я ударила в дверь кулаком.

— Открыть!

Караульный снаружи буркнул что-то сонное. Засов поднялся.

— Где моя служанка?

— К колодцу пошла. Воды надо было.

Без меня.

После ночи.

Я выскочила наружу в одном тёплом платке, не чувствуя холода. Снег хрустел под ногами. У колодца уже стояли две женщины. Одна закрывала рот рукой. Другая шептала молитву.

Малуша сидела на снегу.

Кувшин разбит рядом.

На губе — кровь.

Щека распухала. Плат сбился набок. Она держала ладонь у рта и смотрела в землю так, будто если не поднимать глаз, всё можно отменить.

— Малуша.

Она вздрогнула.

— Не надо, госпожа.

Я опустилась перед ней на колени.

— Кто?

— Упала.

— Не ври.

— Упала.

Я осторожно убрала её руку. Рассечённая губа. Удар справа. Не падение. От падения с кувшином она разбила бы ладонь, колено, локоть. Здесь был точный удар по лицу.

— Кто?

Глаза у неё наполнились слезами.

— Сказали молчать.

Во дворе стало тихо.

Слишком тихо.

Женщины у колодца отступили. Караульный у терема смотрел в сторону, будто снег на стене вдруг стал очень интересным.

Я почувствовала, как поднимается злость.

Не горячая.

Холодная.

Такая, с которой удобно резать ткань, вскрывать кожу и записывать факты в протокол.

— Кто сказал?

Малуша заплакала беззвучно.

— Я не слышала имени.

— Что слышала?

Она сглотнула, поморщилась от боли.

— Только одно слово.

Я наклонилась ближе.

— Какое?

Малуша подняла на меня испуганные глаза.

— Лада.

За моей спиной кто-то резко вдохнул.

Я медленно обернулась.

У крыльца стоял Твердята Кривой.

Смотрел на нас.

И улыбался так, будто только что понял: пятая жена всё-таки умеет читать следы.

Но следы теперь будут оставлять на живых.