После раны Микулы мои руки ещё долго пахли кровью.

Я мыла их снегом, горячей водой, золой, но запах всё равно будто остался под ногтями. В моём мире это было привычно. Рабочий запах. Неприятный, но понятный. Здесь же он стал чем-то другим.

Напоминанием.

Сегодня я впервые была полезна не только себе.

И это оказалось опаснее, чем бесполезность.

— Вы теперь совсем не усидите, — мрачно сказала Малуша, когда мы вернулись в дальний терем.

— Почему?

— Потому что вас один раз послушали.

— Добрыня послушал не меня, а здравый смысл.

— У нас это почти одно и то же чудо.

Я устало опустилась на лавку. Тело ломило так, будто рану зашивали не Микуле, а мне. Голова гудела. На рукаве остались бурые пятна, которые уже не вывести без долгого замачивания.

Малуша смотрела на них с ужасом.

— Княгиня Яромира увидит — скажет, что вы испортили платье.

— Мужчина чуть не умер, Малуша.

— Я понимаю. Но платье всё равно испорчено.

В этом был весь терем. Смерть могла подождать, если испорчена дорогая ткань.

В дверь постучали.

Не караульный. Слишком коротко и сухо.

Малуша побледнела.

— Всеслава.

Я даже не удивилась.

Старшая ключница вошла с маленьким свёртком в руках. Оглядела меня, лавку, рукав, таз с мутной водой. Лицо её не изменилось, но взгляд задержался на пятнах крови.

— Воевода просил чистого полотна для раненого.

— У вас?

— У княжьего дома. А я ведаю тем, что в нём заперто.

Она положила свёрток на стол.

— Княгиня Яромира велела дать старое полотно. Не лучшее. То, что не жалко резать.

— И вы пришли сообщить мне об этом лично?

Всеслава посмотрела на Малушу.

— Девка пойдёт со мной в кладовую. Возьмёт, что скажу.

Малуша кивнула так быстро, будто это было спасение. Но я поднялась.

— Я тоже пойду.

— Нет.

— Я знаю, какая ткань нужна для перевязки.

— Ткань должна быть чистой.

— Не всякая белая ткань чистая.

Всеслава молчала.

Я выдержала её взгляд.

— Если Микула умрёт от грязной повязки, Ждан первым скажет, что виновата я.

На этот раз она не спорила сразу.

Ключи на её поясе тихо звякнули.

— Пойдёте молча.

— Это сложно, но я попробую.

Малуша прошептала:

— Госпожа…

— Вот видишь, уже начала.

Кладовая находилась в нижнем переходе главного терема. Туда не вели гостей, не заглядывали дружинники, не бегали дети. Там пахло сухим льном, воском, старыми травами и запертым временем.

Всеслава открывала двери одну за другой. Большие ключи, малые ключи, ключи с кривыми бородками. Каждый замок отзывался по-своему. Я вдруг подумала, что она, наверное, могла узнать дверь на слух.

— Ключи любят тишину, — сказала она, не оборачиваясь.

— А люди?

— Люди любят, чтобы им казалось, будто они что-то решают.

Мы вошли в длинную низкую комнату. По стенам стояли сундуки. На полках лежали рулоны ткани, меха, мешочки с травами, коробки, прялки, связки поясов. Всё было разложено тщательно, почти сурово.

Всеслава поставила свечу на стол.

— Малуша, вон тот сундук. Полотно сверху. Бери только верхнее.

Девушка кивнула и бросилась выполнять.

Я же смотрела на стену.

Там было четыре пустых места.

Не таких, как в горнице Яромиры, где снятые платы оставили светлые прямоугольники. Здесь пустоты были меньше. На деревянной перекладине висели несколько женских узлов: тканевые мешочки, свёртки, перевязанные тесёмками. И между ними — четыре промежутка, слишком ровные, чтобы быть случайными.

— Здесь тоже что-то висело.

Всеслава закрыла сундук, который только что открыла.

— В кладовых всегда что-то висит.

— Четыре места.

— Княгиня, вы пришли за полотном.

— А нашла пустоту. Она у вас плохо спрятана.

Малуша застыла у сундука с рулоном в руках.

Всеслава подошла ко мне ближе.

— Не всякая пустота просит, чтобы её заполнили.

— Иногда просит.

— Иногда убивает того, кто услышал.

Я уже устала от этого. От предупреждений, которые всегда звучали так, будто меня хотят спасти и напугать одновременно.

— Вы знали их всех? — спросила я тихо.

Всеслава не ответила.

Я показала на пустые места.

— Добраву. Рогнеду. Ладу. Огнеславу.

Малуша ахнула, но не перебила.

Лицо Всеславы осталось спокойным. Только пальцы чуть сжались на связке ключей.

— Имена тяжёлые, если носить все сразу.

— А если бросить — кто-то другой поднимет ложь.

Она долго смотрела на меня.

Потом резко отвернулась, подошла к дальнему сундуку и открыла его маленьким медным ключом.

— Трогать будешь только то, что дам.

Я не сразу поняла.

— Вы покажете?

— Я дам полотно для раненого. И, может быть, найду старую ветошь.

Она вынула из сундука сложенный плат.

Ткань была светлая, тонкая, с вышивкой по краю. Не ветошь. Хорошая вещь. Очень хорошая. На одном углу — маленькие цветы и птицы, вышитые жёлтой и белой нитью. Плат давно лежал без движения, но хранил запах сухих трав.

— Добрава? — спросила я.

Всеслава положила его на стол.

— Первая княгиня любила светлое.

Я коснулась края двумя пальцами.

Не знаю, почему это оказалось так больно.

До этого Добрава была для меня строкой в чужой истории: первая жена, роды, болезнь, горький корень, Ясна. Теперь она стала женщиной, которая выбирала нити, держала иглу, возможно, вышивала у окна, пока ребёнок спал рядом.

— Она сама вышивала?

— Сама. Говорила, что руки должны помнить радость, а не только работу.

Слова прозвучали неожиданно мягко.

Я подняла взгляд.

Всеслава уже снова была каменной.

— А это, — сказала она и положила рядом маленький тряпичный узел, — из бани принесли после Рогнеды. Думали выбросить.

Я развязала узел.

Зубец гребня.

Не тот, что дала Варка. Другой. Такой же водный узор. Такая же потемневшая кость.

Мой собственный спрятанный зубец будто ожёг руку изнутри.

— У неё гребень сломался не один раз, — сказала я.

— У гордых женщин часто ломаются гребни.

— Особенно если ими цепляются за дверь.

Всеслава резко посмотрела на меня.

Значит, она знала.

Или догадалась.

Малуша стояла белая, но молчала. Умница.

Всеслава достала третий свёрток. На этот раз маленький кожаный мешочек. Бросила на стол. Внутри звякнул металл.

Я вытряхнула на ладонь монету.

Круглая, тёмная от времени. Не местная. На одной стороне — странный знак, похожий на птицу или корабль. На другой — грубые черты чужих букв.

— Лада, — сказала Всеслава.

Третья жена.

Та, что якобы сбежала с любовником.

— Варяжская?

— Говорили, её нашли в её горнице после побега.

— Если человек бежит, он не всегда оставляет деньги.

— Если хочет, чтобы подумали о варяге, оставляет.

Я медленно подняла глаза.

Всеслава смотрела прямо.

Вот теперь она не просто показывала. Она говорила.

Осторожно, через вещи, но говорила.

— Кто нашёл монету?

— Твердята.

Имя легло между нами тяжёлым камнем.

Малуша едва слышно прошептала:

— Кривой?

Всеслава закрыла мешочек.

— В княжьем доме мало людей с таким лицом.

Твердята нашёл монету. Твердята говорил Ждану, что дом рухнет, если князь станет слушать меня. Твердята мог быть у бани. Твердята мог исполнять чужие приказы.

Не убийца всего.

Но рука. Очень вероятно — рука.

— А Огнеслава? — спросила я.

Всеслава молчала так долго, что я решила: не покажет.

Потом она подошла к самой дальней полке. Там стоял маленький деревянный ларец без украшений. Ключ к нему был у неё на шее, под одеждой.

Это я заметила сразу.

Она достала ключ, открыла ларец и вынула узкую полоску пергамента или плотной бересты. Край был обожжён. Буквы сохранились частично.

Я наклонилась.

«…пятая не должна пить…»

Дальше край был чёрным, слова сгорели.

Ниже — обрывок другой строки:

«…если огонь станет синим…»

И всё.

Огнеслава не только оставила записку под полом. Она писала ещё.

Много?

Кому?

Где остальные страницы?

— Почему обожжено?

— Нашли в печи.

— Кто нашёл?

Всеслава закрыла ларец.

— Я.

— После её смерти?

— После того, как её перестали называть живой.

Фраза была почти такой же, как слова отца Климента.

Иногда человека хоронят раньше, чем он умер.

Я оперлась ладонями о стол.

Передо мной лежали четыре вещи.

Светлый плат Добравы. Зубец гребня Рогнеды. Варяжская монета Лады. Обожжённая строка Огнеславы.

Роды. Вода. Побег. Огонь.

Четыре официальные истории.

И четыре предмета, которые им не верили.

В голове всё начало складываться не как легенда, а как дело. Настоящее дело. Слишком старое, плохо сохранённое, с испуганными свидетелями и врагами у двери, но всё же дело.

Добрава — ослабление после родов. Горький корень. Ясна как продолжение линии.

Рогнеда — баня, царапины, беременность, сломанный гребень.

Лада — варяжская монета, слишком удобный след побега.

Огнеслава — дальний терем, переписанная смерть, обожжённые записи, предупреждение пятой.

И все они сходились к одному месту.

К Волчьему дому.

— Почему вы хранили это? — спросила я.

Всеслава долго не отвечала.

Потом сказала:

— Чтобы не забыть, что выбросила.

— Вы выбросили их?

— Я убирала за живыми то, что они не хотели видеть после мёртвых.

В её голосе впервые появилась трещина.

Маленькая.

Почти незаметная.

— Вы знали, что их убили?

Всеслава закрыла глаза.

— Не задавай вопрос, на который ещё не готова услышать ответ.

— Готова.

— Нет. Ты хочешь одного убийцу, княгиня. Одну руку. Одно имя. Так легче. Так можно ударить ножом, назвать виновного и решить, что правда победила.

Она открыла глаза.

— А здесь каждый держал по нитке.

Я замолчала.

Потому что это было страшнее.

Один убийца — это зло.

Много ниток — это порядок.

— Тогда зачем помогаете мне?

Всеслава убрала монету обратно в мешочек, завернула зубец, сложила обожжённый край.

— Я не помогаю.

— Конечно.

— Я даю старое полотно для раненого.

— И четыре мёртвых имени между делом.

Она посмотрела на меня почти сурово.

— Я даю тебе понять, что в этом доме нельзя верить следу, если он слишком удобно лежит на виду.

Монета.

Лада.

Побег.

Твердята.

— Можно взять это? — спросила я.

— Нет.

— Тогда зачем показывали?

— Чтобы ты запомнила.

Она накрыла вещи тканью.

— Бумагу можно сжечь. Кость выбросить. Монету подкинуть. Плат спрятать. Память труднее отнять, если человек ещё дышит.

Я посмотрела на плат Добравы.

На изнанке у края ткань была чуть толще. Я наклонилась, машинально проверяя шов.

— Подождите.

Всеслава напряглась.

Я осторожно перевернула угол плата.

С изнанки, почти невидимо с лицевой стороны, были вышиты маленькие волчьи головы. Пять. Совсем крошечные. Серой нитью по белому.

Одна.

Две.

Три.

Четыре.

Пять.

У меня похолодела спина.

— Добрава была первой, — сказала я.

Малуша подошла ближе.

— Что?

— Она была первой женой. Почему на её плате пять волчьих голов?

Всеслава смотрела на вышивку так, будто видела её впервые.

И это испугало меня сильнее всего.

Она знала ключи. Сундуки. Двери. Тайники. Знала, где лежит память мёртвых женщин.

Но этого не знала.

Я коснулась пятой маленькой головы.

Нить была старой. Не свежая подделка. Добрава сама вышила это давно. Очень давно.

Значит, ещё первая жена знала о пятой.

Или боялась её.

Или ждала.

Всеслава медленно забрала плат из-под моих пальцев.

— Мы уходим.

— Но…

— Сейчас.

Её голос стал таким, что спорить было нельзя.

Она быстро завернула вещи, закрыла сундук, повернула ключ. Малуша схватила рулон полотна. Мы вышли из кладовой почти бегом.

У двери Всеслава остановилась и посмотрела на меня.

— Никому.

— Ратибору?

— Особенно князю.

— Почему?

Она долго молчала.

Потом сказала:

— Потому что Добрава умерла, когда он ещё верил, что может спасти тех, кого любит.

Ключ повернулся в замке.

Щёлкнул.

И четыре пустых места снова остались за дверью.

Но теперь они были уже не пустыми.

Теперь у каждой мёртвой женщины была вещь.

И у первой — тайна, которой не должно было быть.

Пять волчьих голов.

На плате первой жены.

За три дня до моей пятой ночи.