Утром я спрятала чёрную сонницу туда же, где лежали береста Огнеславы и зубец гребня Рогнеды.

В щель за печью.

Плохое место для тайника, если искать будет Всеслава. Хорошее — если искать будет кто-то, кто думает, что женщина прячет страшное под подушкой.

Малуша смотрела, как я замазываю щель золой, и молчала. Слишком долго.

— Говори, — сказала я.

— Нельзя было её трогать.

— Уже поздно.

— Нельзя было оставлять.

— Ещё позднее.

Она прикусила губу.

— Если это знак смерти, его надо сжечь.

— А если это предупреждение, его надо изучить.

— Госпожа, вы всё хотите изучать. А некоторые вещи хотят изучить вас в ответ.

Я хотела ответить, но снаружи вдруг раздался крик.

Не женский.

Мужской. Хриплый. Короткий.

Потом ещё один.

Потом двор взорвался голосами.

Малуша бросилась к окну. Я поднялась следом и отодвинула ткань. Во дворе у тренировочного помоста столпились дружинники. Кто-то ругался. Кто-то звал Ждана. Двое мужчин тащили третьего под руки, и снег под его ногами быстро темнел.

Кровь.

Я поняла это раньше, чем успела подумать.

Тело само двинулось к двери.

— Нет, — сказала Малуша.

— Там человек истекает кровью.

— Там дружина.

— У крови нет сословия.

— У вас есть!

Я уже стучала в дверь.

— Открыть!

Караульный снаружи буркнул:

— Чего ещё?

— Во дворе раненый. Мне нужно выйти.

Он даже рассмеялся.

— Тебе? К дружинникам?

— Открывай, пока он не умер.

— Князь велел…

— Князь велел, чтобы я не умерла. Про остальных не уточнял.

Малуша схватила меня за рукав.

— Вас туда не пустят.

— Значит, будем идти, пока не остановят.

Засов снаружи не поднялся.

Я ударила ладонью по двери.

— Любомир! Если ты рядом и опять делаешь вид, что случайно проходил, сейчас самое время!

Тишина.

Потом послышался знакомый голос:

— Княгиня, вы пугающе быстро поняли мой способ жить.

— Открывай.

— Там кровь.

— Я заметила.

— Там мужчины.

— Они тоже заметили?

Любомир тихо усмехнулся. Засов поднялся.

— Я скажу, что не успел вас удержать.

— Скажи, что пытался. Это звучит правдоподобнее.

Мы вышли во двор.

Холод ударил в лицо, но запах крови был сильнее. Свежая кровь на морозе пахнет особенно резко — железом, солью, страхом. Дружинники расступались неохотно, с удивлением и раздражением. Женщина среди них была лишней. Княжья жена — ещё хуже.

На снегу лежал совсем молодой парень. Лет семнадцать. Может, восемнадцать. Лицо серое, губы сжаты, глаза широко открыты. На бедре — глубокая рана, рваная, грязная. Кровь толчками вытекала между пальцами мужчины, который пытался её зажать.

Рядом стоял Ждан. Он уже держал в руках железную полосу, которую слуга совал в угли жаровни.

— Прижечь, — сказал он. — И крепкого макового настоя. Чтобы не бился.

Я увидела железо.

Чёрное. Закопчённое. С налипшей грязью.

— Не трогать.

Ждан обернулся.

На миг на его лице появилось такое выражение, будто он увидел не меня, а болезнь, которая вернулась.

— Уведите княгиню.

— Если прижжёте этим, он может умереть не от крови, а от гнили в ране.

— Что?

— Грязное железо. Грязные руки. Глубокая рана. Потом жар, отёк, гной, смерть. Хотите короче? Вы его добьёте.

Дружинники загудели.

— Баба лекаря учит, — сказал кто-то.

— Княгиня кровь увидела и решила, что умная стала.

Я опустилась на колени рядом с раненым. Мужчина, державший рану, попытался меня оттолкнуть, но я перехватила его запястье.

— Дави выше. Сильнее. Вот так.

Он растерянно подчинился.

Раненый застонал.

— Как зовут? — спросила я.

Парень не ответил. Губы дрожали.

Кто-то рядом сказал:

— Микула.

— Микула, смотри на меня. Не закрывай глаза.

— Больно, — выдохнул он.

— Знаю. Это хорошо.

Он моргнул.

— Хорошо?

— Значит, живой.

За моей спиной раздался тяжёлый голос:

— Что здесь творится?

Толпа расступилась.

Добрыня Каменный был именно таким, каким его следовало назвать. Не просто крупным — плотным, тяжёлым, собранным из костей, мяса и привычки командовать. Седина в бороде, широкий нос, старый шрам через подбородок. Он посмотрел на меня так, как смотрят на трещину в стене крепости: неприятно, неожиданно, но надо понять, насколько опасно.

— Княгиня, — сказал он. — Это не место для вас.

— Для него тоже не место умирать в снегу.

— Ждан лечит.

— Ждан собирается жечь грязным железом.

Ждан шагнул вперёд.

— Воевода, велите убрать её.

Добрыня не сразу ответил. Посмотрел на рану. На железо. На мои руки.

— Ты можешь сделать лучше?

— Могу попытаться не сделать хуже. Нужен кипяток. Много. Чистая ткань. Мёд. Крепкая нить. Острый нож — чистый, не тот, которым только что резали ремень или мясо.

Дружинники снова загудели.

Добрыня прищурился.

— Мёд?

— На рану. Потом объясню.

— Нить?

— Если сосуд не перебит полностью, надо стянуть края. Хотя бы частично. И остановить кровь.

Ждан почти задохнулся от злости.

— Она несёт бред.

Я подняла на него глаза.

— А вы несёте грязное железо.

Кто-то из дружинников хмыкнул. Ждан резко повернулся, но не понял, кто именно.

Добрыня вдруг сказал:

— Дать, что просит.

Ждан застыл.

— Воевода!

— Если парень умрёт, ты скажешь, что баба виновата. Если выживет — скажешь, что боги смиловались. Тебе всё равно найдётся слово.

В толпе стало тише.

Я посмотрела на Добрыню внимательнее.

Каменный — не значит глупый.

Воду принесли быстро. Ткань тоже. Мёд — из кухни, в маленьком горшке. Нож Добрыня вынул свой, протянул рукоятью ко мне.

— Чистый?

— Для врагов — да.

— Для раны надо лучше.

Я опустила нож в кипяток. Потом велела Малуше держать ткань над паром. Девушка была белая как мел, но руки у неё слушались.

— Микула, — сказала я. — Сейчас будет больнее.

Он слабо усмехнулся.

— Обрадовала, княгиня.

— Зато честно.

Я промыла рану. Он закричал.

Дружинники напряглись, кто-то ругнулся, но Добрыня поднял руку, и никто не двинулся.

Кровь шла всё ещё сильно, но не так страшно, как сначала. Плохо. Но не безнадёжно.

Я работала быстро. Не так, как в операционной. Не так, как надо. Как возможно. Грязный двор, снег, чужие взгляды, слабое тело Милены, дрожащие пальцы. Но внутри поднималось старое рабочее спокойствие. Рана. Кровь. Давление. Очистить. Свести края. Не дать человеку уйти.

Ждан стоял рядом и молчал.

Слишком молчал.

Я чувствовала его злость спиной.

— Мёд, — сказала я.

Малуша подала горшок.

Я нанесла тонкий слой на чистую ткань и прижала к ране.

— Зачем сладость на мясо? — спросил кто-то.

— Чтобы гниль меньше брала, — ответила я.

— Мёд гниль гонит? — недоверчиво спросил дружинник.

— Иногда лучше, чем лекарь.

Любомир у меня за спиной тихо сказал:

— Княгиня, вы удивительно любите стоять у края.

— Это не край. Это бедро.

Малуша издала странный звук — то ли плач, то ли смешок.

Когда перевязка наконец держалась, я почувствовала, что сама вот-вот сяду в снег. Перед глазами поплыло. Слишком много напряжения, слишком мало еды, слишком слабое тело.

Но я успела сказать:

— Его в тепло. Не давать пить крепкого. Воду маленькими глотками. Повязку менять чистыми руками. Если жар, краснота пойдёт вверх или запах станет дурным — сразу звать.

Добрыня смотрел на меня.

— Кого звать?

Хороший вопрос.

Ждан тоже смотрел.

— Меня, — сказала я.

Вот теперь загудели все.

Ждан рассмеялся коротко и зло.

— Княжья жена теперь будет ходить по казармам?

— Если ваши руки опять потянутся к грязному железу — да.

Добрыня поднял руку, и шум стих.

— Микулу в тёплую избу. Двое с ним. Остальным — разойтись.

— Воевода, — начал Ждан.

— Разойтись.

Это слово он сказал тихо.

Дружина подчинилась сразу.

Парня осторожно подняли. Микула успел повернуть голову ко мне.

— Княгиня…

— Не разговаривай.

— Спасибо.

— Я сказала — не разговаривай.

Он слабо улыбнулся, и его унесли.

Только теперь я увидела Ратибора.

Он стоял у крыльца гридницы, в тени. Не вмешивался. Не останавливал. Не помогал. Просто смотрел. Но я знала: ни одно слово, ни одно движение не прошло мимо него.

Наши взгляды встретились.

Я не поняла, что увидела в его лице.

Не доверие. Ещё нет.

Но и не прежнее подозрение.

Скорее вопрос, на который он не хотел получать ответ.

Добрыня подошёл ко мне. Вблизи он казался ещё шире.

— Где ты этому научилась?

Я устало вытерла руки снегом, потом чистой тканью. Всё равно казалось, что кровь осталась под ногтями.

— Далеко.

— Все у тебя знания издалека.

— Близко меня пока учили только молчать.

Он хмыкнул.

Не весело, но уже без прежнего презрения.

— Плохо учили.

— Согласна.

Добрыня посмотрел на Ждана, потом на меня.

— Если парень доживёт до утра, я скажу князю, что ты помогла.

— А если нет?

— Скажу, что пыталась.

В этом мире это, кажется, было почти щедростью.

— Благодарю.

Он кивнул и пошёл за людьми.

Любомир тихо присвистнул.

— Поздравляю, княгиня. Вас теперь либо зауважают, либо начнут бояться.

— Разница есть?

— У мужчин? Небольшая.

Малуша уже тянула меня обратно к терему.

— Всё. Всё. Вы сделали. Теперь идём, пока кто-нибудь не решил, что вам ещё надо роды принимать, кости вправлять и княжество спасать.

— С костями я не очень.

— Госпожа!

Мы почти дошли до дальнего терема, когда за спиной раздался голос Ждана.

— Княгиня.

Я обернулась.

Он стоял у края двора. Рядом с ним — кривоногий широкоплечий мужчина с перекошенным лицом и тяжёлым взглядом. Один глаз чуть уже другого. Рука лежала на рукояти ножа так привычно, будто выросла вместе с ним.

Твердята Кривой.

Я не знала его имени.

Но поняла, что это он, ещё до того, как Любомир тихо сказал рядом:

— Вот теперь плохо.

Ждан смотрел на меня с холодной улыбкой.

— Сегодня вы спасали дружинника. Завтра, может, станете лечить весь дом.

— Если понадобится.

Кривой мужчина усмехнулся.

— Баба с чистой тряпкой. Чудо какое.

Ждан не сводил с меня глаз.

— Чудеса, Твердята, опасны. Особенно когда князь начинает на них смотреть.

Твердята повернулся к нему и сказал достаточно тихо, чтобы слышали не все.

Но я услышала.

— Если князь начнёт слушать бабу, дом рухнет быстрее, чем мы ждали.

Малуша побелела.

Любомир перестал улыбаться.

А я впервые за всё утро почувствовала не усталость.

Холод.

Не от снега.

От того, что человек иногда выдаёт правду не в крике, а в уверенности, что женщина рядом всё равно ничего не сможет сделать.

Я запомнила его лицо.

Перекошенный глаз. Тяжёлую руку. Спокойную жестокость в голосе.

Твердята Кривой.

Ещё одно имя в доме, где имена были опаснее ножей.