До пятой ночи осталось три дня.

Слова Ратибора шли за мной до самого дальнего терема. Они скрипели под снегом, звенели в засове, когда дверь снова закрыли снаружи, и долго стояли в комнате холоднее любого ветра.

Три дня.

Не срок. Приговор с отсрочкой.

Малуша помогла мне снять верхнюю накидку, но руки у неё путались. Она всё время оглядывалась на дверь, будто Святозар мог пройти сквозь дерево. Или Ратибор. Или кто-то третий, кого она боялась ещё больше.

— Что такое пятая ночь? — спросила я.

Малуша замерла.

Вот и ответ.

— Госпожа…

— Не начинай.

— Я ещё ничего не сказала.

— У тебя лицо уже сказало.

Она села на край лавки и прижала к себе сложенную ткань, будто та могла защитить.

— Это обряд.

— Какой?

— Старый. Волчий. После свадьбы жена не сразу становится женой дома.

— Интересно. А что же я тогда сейчас?

Малуша опустила глаза.

— Между.

— Между чем?

— Между родом, где родились, и родом, куда отдали.

Слово «отдали» уже не резало. Я начала привыкать к тому, что в этом мире женщина постоянно переходила из чужих рук в чужие руки. Привычка была плохая. Опасная. Но без неё здесь, кажется, не выживали.

— И на пятую ночь меня окончательно признают Волчьим домом?

— Если огни примут.

Я посмотрела на неё.

— Огни?

— Пять огней ставят. Один — за род князя. Второй — за род жены. Третий — за землю. Четвёртый — за мёртвых. Пятый — за тех, кто ещё родится.

Хорошо звучит.

Слишком хорошо для обряда, после которого, по словам Малуши, жёны заболевали, исчезали и умирали.

— Что я должна делать?

— Стоять у огней. Дать кровь.

— Кровь?

— Немного, — поспешила она. — На ладони. Волхв режет. Потом вы пьёте из чаши. Князь тоже пьёт. Потом князь повязывает вам новый пояс.

— И всё?

— Ещё слова.

— Какие?

— Я не знаю. Женщин не пускают близко, если они не из рода.

— То есть меня, женщину, для которой всё это делают, тоже толком не посвящают?

— Вас приведут.

Я рассмеялась.

Коротко. Нервно.

— Как удобно. Не надо знать, куда идёшь. Главное — красиво стоять.

Малуша не улыбнулась.

— Первые тоже стояли.

Смех оборвался.

Я медленно повернулась к ней.

— Все четыре проходили этот обряд?

Она молчала.

— Малуша.

— Говорят, да.

— Что было потом?

Она вцепилась пальцами в ткань.

— Добрава после пятой ночи стала княгиней по-настоящему. Все её любили. Потом Ясна родилась, и княгиня долго болела.

Горький корень.

«Для сил».

Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Рогнеда?

— С ней огни плохо горели.

— Плохо — это как?

— Один погас. Тот, что за мёртвых. Волхв сказал, дурной знак. А через месяц её из воды достали.

— Лада?

— У неё пятый огонь чадил чёрным дымом. Слуги потом шептали, что она чужую клятву принесла. Потом она будто сбежала.

— Огнеслава?

Малуша совсем побледнела.

— Про неё не говорили.

— Но ты слышала.

Она кивнула едва заметно.

— У неё все огни горели ровно. Очень тихо. Ни один не трещал. Варка потом сказала: так горит дом, когда внутри уже никого нет.

Я подошла к окну и отдёрнула ткань. За мутной пластиной темнел двор. Вдалеке двигались факелы. На снегу тянулись следы саней. Черноречские люди, стужская стража, теремные служки — все куда-то шли, что-то несли, готовились.

К моей пятой ночи.

К моей новой клетке.

Или к моей смерти.

— Кто проводит обряд?

— Велемудр.

Имя прозвучало иначе, чем остальные. Малуша сказала его почти шёпотом.

— Волхв?

— Главный.

— Я его ещё не видела.

— Он вас видел.

Я обернулась.

— Когда?

— На пиру. Он был в тени за князем. В сером мехе. С посохом.

Я стала вспоминать гридницу. Дым. Люди. Ратибор. Святозар. Яромира. Слишком много лиц. Но где-то действительно была фигура у стены. Старая. Неподвижная. Я тогда приняла его за одного из старейшин.

— Что он сказал обо мне?

Малуша отвела глаза.

— Что пятая пришла с долгом.

— Каким ещё долгом?

— Не знаю.

Конечно.

Здесь никто ничего не знал. Все только боялись уже готового ответа.

За дверью послышались шаги. Не караульные. Слишком уверенные, тяжёлые.

Малуша вскочила.

Засов поднялся.

В комнату вошёл Ратибор.

Один.

Без Добрыни, без стражи, без Ждана, без Яромиры. Снег ещё лежал на его сапогах, на тёмном мехе у плеч. Он выглядел так, будто пришёл не говорить, а запрещать.

— Ты не будешь готовиться к обряду.

Я даже не успела поклониться.

— Добрый вечер и вам.

Малуша закрыла глаза.

Ратибор не обратил внимания.

— Малуша, выйди.

Девушка застыла.

— Княже…

— Выйди.

Она посмотрела на меня. Я кивнула. Не потому, что хотела остаться с ним наедине. Потому что понимала: при Малуше разговор будет ещё опаснее.

Дверь закрылась.

Ратибор прошёл к окну. Не сел. Он вообще редко садился рядом со мной. Будто даже мебель могла запомнить лишнее.

— Ты не пойдёшь к огням, — сказал он.

— Мне казалось, это решаете не только вы.

— В моём доме достаточно моего слова.

— Тогда скажите это Яромире. И Черноречью. И Велемудру. И тем, кто уже точит ножи для моей ладони.

Его лицо стало жёстче.

— Не шути с этим.

— Я не шучу.

— Ты не понимаешь, что такое Ночь Пяти Огней.

— Тогда объясните.

Молчание.

Я почти усмехнулась.

— Снова нет?

— Этот обряд старше меня.

— Удобный способ снять с себя ответственность.

Он резко повернулся.

— Ты думаешь, я хочу вести тебя туда?

— А вы не хотите?

— Нет.

Ответ был слишком быстрым.

И слишком честным.

Я замолчала.

Ратибор посмотрел на балку с зарубками. На сундук. На печь. На пол. Он видел комнату иначе, чем в первый раз. Или просто больше не делал вид, что не видит.

— После обряда жена становится частью Волчьего дома, — сказал он наконец. — До него ты — Черноречская кровь под моей крышей. После — моя ответственность перед землёй, родом и богами.

— Сейчас я, значит, не ответственность?

— Сейчас ты повод для войны.

Прекрасно.

— А после обряда?

— После обряда ты станешь поводом для другого.

— Для чего?

Он не ответил.

Я подошла ближе.

— Первые четыре прошли этот обряд.

— Не начинай.

— Я уже внутри этого. Вы можете запрещать мне слова, но не можете заставить меня не видеть.

— Я могу запереть тебя так, что ты не увидишь ничего.

— Уже пробовали.

Он шагнул ко мне. Я не отступила.

— Не испытывай меня, Милена.

— Это вы меня испытываете. Все вы. С первого дня. Дышит? Жаль. Жива? Пока. Помнит? Не всё. Молчит? Недостаточно. Теперь ещё огни. Кровь. Чаша. Пояс. И никто не объясняет, почему после этого женщины вашего дома перестают быть живыми.

Ратибор сжал челюсть.

— Потому что иногда женщины моего дома умирают не от обряда.

— А от людей?

Он молчал.

В этот момент дверь открылась.

Без стука.

Вошла Яромира.

За ней — Всеслава. И сразу стало ясно: они слышали достаточно, чтобы выбрать момент.

— Ратибор, — сказала Яромира. — Обряд будет.

Он даже не обернулся сразу.

— Нет.

— Черноречье ждёт признания брака.

— Пусть ждёт.

— Если пятая ночь сорвётся, Борислав объявит, что ты взял его кровь в дом, но не признал перед землёй. Святозар уже шепчет нужные слова стужским боярам.

— Я сам разберусь со Святозаром.

— Мечом? Удобно. Потом Черноречье придёт с войском, и ты объяснишь деревням, что княжью жену не провели к огням, потому что князю привиделась опасность.

— Не привиделась.

Яромира посмотрела на меня.

Холодно.

Взвешивающе.

— Опасность есть всегда. Женщина княжьего дома не может выбирать, когда ей страшно.

— Зато все остальные могут выбирать за неё, — сказала я.

Всеслава чуть прикрыла глаза. Видимо, мысленно снова хоронила меня.

Яромира подошла ближе.

— На пятую ночь ты встанешь у огней, Милена Черноречская. Дашь кровь. Выпьешь чашу. Получишь пояс. И станешь тем, чем тебя сделали ещё до дороги в Стужу.

— Вещью договора?

— Женой князя.

— Разница?

— Разница в том, сколько людей умрёт, если ты не поймёшь.

Ратибор резко сказал:

— Довольно.

— Нет, — ответила Яромира. — Довольно было, когда первая жена умерла, а роды начали шептать. Довольно было, когда вторую вынесли из воды. Довольно было, когда третья исчезла, а четвёртая сошла с ума в этом самом тереме. Каждый раз ты думал, что удержишь дом силой. Сила держит ворота, сын мой. Но не слухи.

Он побледнел.

Не заметно для чужих. Заметно для меня.

Яромира ударила точно.

И впервые при мне назвала прежних жён не пустотой, а цепью.

— Она не пойдёт к огням без моего слова, — сказал Ратибор.

— Тогда дай слово.

Тишина стала такой плотной, что я слышала, как за стеной ветер шевелит сухую ткань у окна.

Ратибор смотрел на мать.

Она — на него.

И я вдруг поняла: это не спор о моём участии. Это старая война между двумя людьми, которые слишком давно спасали один дом разными способами. Он — запирая. Она — скрывая. И оба проиграли уже четырём женщинам.

— Я пойду, — сказала я.

Они оба повернулись ко мне.

Ратибор — резко.

Яромира — медленно.

— Нет, — сказал он.

— Да.

— Ты не понимаешь…

— Понимаю достаточно. Если не пойду, Черноречье получит повод. Если пойду, меня могут использовать. Или убить. Выбираю опасность, где я хотя бы буду смотреть.

— Это не выбор.

— Для женщины в вашем доме — почти роскошь.

Он смотрел на меня так, будто хотел встряхнуть. Или запереть. Или впервые сказать правду и не мог.

Яромира сказала:

— Умная речь. Посмотрим, хватит ли ума дожить до неё.

Она повернулась к Всеславе.

— Подготовить княгиню. Без лишних рук. Без чужих чаш. Всё через мои ключи.

Всеслава кивнула.

Ратибор посмотрел на мать.

— Если с ней что-то случится…

— С ней уже случилось, — перебила Яромира. — Её выдали за тебя.

И вышла.

Всеслава задержалась на пороге. На миг её взгляд скользнул к подоконнику, потом к печи. Она ничего не сказала, но я поняла: она снова что-то заметила. Или проверила.

Дверь закрылась.

Мы с Ратибором остались вдвоём.

Он подошёл так близко, что я почувствовала холод от его одежды.

— Ты зря решила, что смелость спасает.

— А молчание спасло первых четырёх?

Он чуть наклонился ко мне.

— Ты идёшь к огням не за ответами. Ты идёшь туда, где каждый будет ждать твоей ошибки.

— Тогда постараюсь ошибиться красиво.

— Милена.

Впервые он произнёс имя почти устало.

Не как приказ. Не как подозрение.

Как предупреждение.

— На пятую ночь не бери ничего из рук Святозара. Не оставайся одна с Велемудром. Не позволяй Ждану касаться раны.

Я замерла.

— Раны?

— Для крови.

Он отвернулся к двери.

— И не верь, если кто-то скажет, что огонь выбирает жертву сам.

— А кто выбирает?

Ратибор открыл дверь, но на пороге остановился.

— Люди.

И вышел.

Малуша вернулась почти сразу. Лицо у неё было белое.

— Вы пойдёте?

— Пойду.

Она села на лавку, будто ноги больше не держали.

— Все прежние тоже думали, что надо.

— Я не они.

— Они тоже так думали.

Мы замолчали.

Поздно вечером, когда Малуша уснула у двери, я подошла к окну. Снаружи было темно. Во дворе давно стихли голоса. Только факел у дальней стены горел неровно, и снег под ним казался рыжим.

На подоконнике, с внешней стороны, лежало что-то тёмное.

Я осторожно приоткрыла створку. В комнату ворвался холод.

На узком выступе лежал пучок чёрной травы, перевязанный красной нитью.

Трава была сухая, ломкая. Пахла землёй, дымом и чем-то горьким.

Я не знала этого растения.

Но тело Милены знало страх перед ним.

Малуша проснулась от скрипа.

— Госпожа?

Я закрыла окно и спрятала пучок в ладони.

— Что это?

Она подошла, увидела траву — и отшатнулась так резко, что ударилась спиной о лавку.

— Выбросьте.

— Что это?

— Чёрная сонница.

— Яд?

— Хуже.

— Малуша.

Она смотрела на пучок, как на мёртвую змею.

— Такую кладут тем, кого уже позвали за грань.

За стеной дальнего терема завыл волк.

Я сжала траву в пальцах.

До пятой ночи осталось три дня.

И, кажется, кто-то уже начал обряд без меня.