Святозар Черноречский прибыл на закате.

Я узнала об этом не от стражи и не от Малуши. Узнала по тому, как изменился дом.

В женском тереме раньше тоже было неспокойно, но тревога там жила привычная: тихая, домашняя, как мышь за печью. Теперь тревога стала иной. Острой. Нарядной. Женщины доставали лучшие платы, служанки бегали быстрее, Всеслава проверяла сундуки и кладовые, а Малуша дважды уронила гребень, пока заплетала мне волосы.

— Послы, — сказала она наконец, хотя я ещё не спрашивала.

— Чьи?

— Черноречские.

Рука у неё дрогнула, и шпилька больно кольнула кожу у виска.

Я перехватила её пальцы.

— Малуша.

Она замерла.

— Кто приехал?

Девушка не сразу подняла глаза.

— Святозар Бориславич.

Имя прошло по телу Милены холодной волной.

Я знала этот страх уже не как догадку. Он был телесный. Мгновенный. Ладони стали влажными, дыхание сбилось, в животе сжалось так, будто кто-то там резко затянул узел.

Не моя память.

Но её ужас.

— Он родственник Милены?

Малуша кивнула.

— Двоюродный брат вроде. Или ближе. Я роды ваши плохо знаю.

— Она его боялась.

Это не был вопрос.

Малуша отвела взгляд.

— Когда он говорил, госпожа всегда молчала.

— Многие молчат, когда говорят мужчины.

— Нет, — тихо сказала она. — Не так.

Я посмотрела в мутную медную пластину. На меня смотрела Милена Черноречская — бледная, тонкая, с закрытыми волосами и чужими глазами. Вчера после бани я спрятала зубец гребня Рогнеды в щель за печью, рядом с берестой Огнеславы. Теперь казалось, что тайники множатся быстрее, чем ответы.

Добрава. Рогнеда. Огнеслава. Ясна. Горький корень. Переписанная строка. Святозар.

Каждый день приносил новое имя, и каждое имя было не человеком, а дверью в темноту.

— Меня поведут к ним? — спросила я.

— Княгиня Яромира сказала: вы должны выйти в гридницу. Черноречье должно видеть, что вы живы.

— Как мило. Родственники приехали удостовериться, что товар ещё не испорчен.

Малуша побледнела.

— Не говорите так при них.

— Почему?

— Потому что они сами так думают.

Я запомнила.

Гридница встретила меня знакомым запахом дыма, мяса и мужской власти. Только сегодня пир был не шумным, а натянутым. За столами сидели люди Ратибора, бояре Стужи, несколько черноречских гостей в богатых тёмных плащах. Их одежда отличалась от местной: мягче ткань, тоньше отделка, больше серебра на поясах. Они привезли южную вежливость, под которой легко угадывался нож.

Ратибор сидел во главе.

Он был всё таким же неподвижным. Тёмное сукно, мех на плечах, рука на столе рядом с чашей. Но сегодня рядом с ним чувствовалась не только сила. Настороженность. Князь смотрел на гостей так, как смотрят на волков, которые вошли во двор на задних лапах и называют себя соседями.

Яромира сидела чуть поодаль, прямая, холодная. Всеслава стояла за её плечом.

И был он.

Святозар.

Я поняла это сразу, хотя никто его не назвал.

Он сидел ближе к середине стола, но держался так, будто место ему было у князя. Молодой, красивый, светло-русый, с открытым лицом и улыбкой, от которой у Милены внутри всё сжалось. Не грубый. Не страшный внешне. Наоборот — слишком приятный. Такие мужчины умеют говорить ласково даже тогда, когда ломают человеку жизнь.

Он поднялся, когда меня ввели.

— Милена.

Он произнёс имя тепло. Почти нежно.

Зал услышал родственную ласку.

А моё тело услышало приказ.

Я заставила себя не отступить.

— Святозар Бориславич.

Слова вышли сами. Значит, тело знало, как к нему обращаться.

Его улыбка стала шире.

— Жива. А нам говорили, что стужский холод едва не забрал тебя.

— Стужский холод тут не самое опасное.

Несколько стужских бояр переглянулись. У Ратибора чуть заметно изменился взгляд. Святозар рассмеялся, будто я сказала что-то очаровательное.

— Слышите, княже? Черноречская кровь крепка. Даже ваша земля не смогла её укротить.

Ратибор не улыбнулся.

— Земля укрощает тех, кто долго стоит против ветра.

— А женщина? — легко спросил Святозар. — Женщину тоже?

— Женщину сначала надо спросить, чего она хочет.

В гриднице стало тише.

Я посмотрела на Ратибора.

Не ожидала.

Святозар тоже не ожидал. На миг улыбка у него стала тоньше.

— В Черноречье женщины хотят того, что нужно роду.

— Удобно для рода, — сказала я.

Малуша за моей спиной едва слышно втянула воздух.

Святозар повернулся ко мне полностью. Он не перестал улыбаться. Но глаза изменились. Потепление ушло, остался расчёт.

— Ты стала острой, сестрица.

Сестрица.

Значит, всё-таки родственник. Или называет так для права.

— После горячки, говорят, меняются.

— Не настолько.

Фраза прозвучала тихо, но долетела до меня, как удар.

Он знает.

Или подозревает.

Ратибор поднял чашу, но не пил. Просто держал её в руке. Его взгляд переходил от Святозара ко мне. Он наблюдал не как ревнивый муж. Как князь, который видит старую трещину в чужом договоре и ждёт, когда она пойдёт дальше.

— Подойди, Милена, — сказал Святозар.

Родственник зовёт. При всех. Отказать — оскорбить Черноречье. Подойти — дать ему власть.

Я пошла.

Остановилась на расстоянии вытянутой руки. Не ближе.

Он заметил. Конечно.

— Боишься меня?

— Сегодня я выбираю, кого бояться.

— И кого выбрала?

— Пока думаю.

За столом кто-то кашлянул, скрывая смешок. Любомир, сидевший среди дружинников, опустил глаза в чашу. Плечи у него подозрительно дрогнули.

Святозар протянул руку, будто хотел коснуться моего запястья.

Тело Милены дёрнулось раньше меня.

Я отступила на полшага.

Всего на полшага.

Но в гриднице это увидели.

Святозар медленно опустил руку.

Улыбка не исчезла.

— Всё ещё сердишься?

Я молчала.

— Дорога была трудной, — продолжил он мягко. — Свадьба скорой. Дом чужой. Муж суровый. Но ты ведь знаешь, зачем ты здесь.

Вот оно.

— Напомните, — сказала я.

Он чуть прищурился.

— Напомнить?

— После горячки многое стало туманным.

— Не всё, надеюсь.

Я выдержала его взгляд.

— Не всё.

Он понял это по-своему.

— Хорошо.

Святозар взял со стола маленький кубок и протянул мне.

— За здоровье. За родную кровь в чужом доме.

Я не взяла.

В зале будто кто-то невидимый положил ладонь всем на горло.

После Ясны. После Добравы. После горького корня. После всего, что я уже знала о чашах в этом доме, брать напиток из рук человека, которого боялась Милена, было глупо. Почти самоубийственно.

— Я плохо переношу настои и мёд после болезни, — сказала я.

— Это вино.

— Тем более.

Святозар усмехнулся.

— В Стужине тебя уже научили отказываться от руки рода?

— Меня научили, что чаша сама к рукам не ходит. Её кто-то несёт.

Дуня сказала это на кухне. Теперь её слова пригодились.

Святозар перестал улыбаться на один короткий миг.

Ратибор поставил свою чашу на стол.

— Милена после горячки пьёт только то, что велю я.

Все повернулись к нему.

Я тоже.

Фраза была защитой и клеткой одновременно. Он прикрыл меня, но сделал это как хозяин, который запрещает трогать свою вещь.

Святозар поклонился князю.

— Разумеется. Мы рады, что вы так заботитесь о нашей крови.

— Теперь это кровь моего дома.

— Кровь не забывает истока.

— Зато хорошо помнит, где пролилась.

Мужчины вокруг стола замолчали окончательно.

Я стояла между ними и вдруг поняла: речь давно не обо мне. Вернее, обо мне тоже, но как о мосте, по которому два рода могут перейти к миру — или к войне.

Женщина как договор.

Женщина как печать.

Женщина как повод.

Святозар снова улыбнулся.

— Княже, вы суровы даже в родственных словах.

— Я не родственник Черноречью.

— Пока нет наследника — любой родственный узел слаб.

При этих словах Яромира впервые пошевелилась.

Очень медленно повернула голову к Святозару.

Вот где было настоящее оскорбление.

Наследник.

Мой живот будто стал чужим ещё больше. В этом мире даже он принадлежал не мне. Там уже мысленно считали будущих сыновей, союзы, кровь, столы, земли.

Мне стало тошно.

— Милене надо отдохнуть, — сказал Ратибор.

Святозар склонил голову.

— Конечно. Только позвольте мне сказать пару слов сестрице. Родовое. При женщинах. Не при мужских ушах.

— Нет.

Одно слово.

Святозар поднял брови.

— Не доверяете?

— Да.

Прямо. Без украшения.

На этот раз усмешку сдерживали уже стужские дружинники.

Святозар медленно перевёл взгляд на меня.

— Тогда при всех, сестрица. Не забывай, чья кровь в тебе течёт.

Тело снова отозвалось страхом.

Но теперь я была готова.

— Кровь течёт у всех одинаково, Святозар Бориславич. Красная. Тёплая. Пока человек жив.

Варка бы одобрила. Наверное.

Святозар смотрел на меня уже без улыбки.

— Ты стала слишком разговорчива.

Эту фразу я будто уже слышала. Не ушами. Телом.

Маленькая тёмная комната. Чужие пальцы на подбородке. Голос близко: «Молчи, Милена. Красивые девки живут дольше, когда молчат».

Я пошатнулась.

Ратибор заметил сразу.

— Увести княгиню.

Малуша подхватила меня под руку.

— Я сама, — сказала я.

Но ноги дрожали.

Мы вышли из гридницы под десятками взглядов. За спиной снова заговорили, но тише. Святозар что-то сказал Ратибору. Ответа князя я не услышала.

В коридоре было прохладно. Я остановилась у стены, пытаясь дышать ровно.

Малуша шептала:

— Госпожа, только до терема. Сейчас дойдём.

Но за поворотом появился Святозар.

Один.

Без черноречских людей. Без стужской стражи. Улыбка вернулась к нему на лицо, но теперь уже не для зала.

Малуша ахнула.

— Князь велел…

— Князь велел многое, — мягко сказал Святозар. — А я хочу поговорить с сестрой.

Он подошёл ближе.

Малуша встала передо мной. Маленькая, испуганная, но встала.

Святозар посмотрел на неё почти ласково.

— Отойди, девочка.

— Нельзя.

— Можно.

Он произнёс это так, что Малуша побледнела.

Я положила руку ей на плечо.

— Малуша, подожди у двери.

Она не хотела. Я видела. Но спорить со мной при нём было нельзя. Девушка отступила всего на несколько шагов, не дальше.

Святозар наклонился ко мне.

— Что с тобой сделали?

— Заботились, как видите.

— Не играй. Ты смотришь не так.

— Как?

— Раньше ты смотрела в пол. Теперь — в горло.

Я молчала.

Он протянул руку и на этот раз всё-таки коснулся моего запястья. Не грубо. Почти нежно. Но тело Милены вздрогнуло так, что он усмехнулся.

— Вот это осталось.

Я резко выдернула руку.

— Не трогайте меня.

Его лицо стало холодным.

— Ты забыла, кто держал тебя за руку, когда твой отец решил, что от тебя нет пользы?

— Напомните.

— Осторожнее, Милена.

Имя прозвучало как удавка.

— Я сказал Бориславу, что ты ещё пригодишься. Я убедил его отправить тебя сюда не в обозе пленниц, а княжьей женой.

— Какая щедрость.

— Ты жива благодаря мне.

— Странно. Все вокруг говорят так, будто я жива им назло.

Он улыбнулся.

— Вот это новое. И опасное.

— Для кого?

— Для тебя прежде всего.

Он шагнул ближе. Теперь я чувствовала запах вина, снега и дорогой кожи.

— Слушай внимательно. Ты здесь не для того, чтобы задавать вопросы. Не для того, чтобы лечить княжну. Не для того, чтобы копаться в мёртвых бабах Ратибора.

Я похолодела.

Он знает про вопросы.

Значит, слухи уже дошли.

— А для чего?

Святозар наклонился к моему уху.

— Для того, чтобы помнить долг.

— Перед Черноречьем?

— Перед кровью.

— Удобное слово, когда человека продают.

Пальцы его резко сжались на моём локте.

Больно.

Не до синяка — пока. Но достаточно, чтобы тело вспомнило.

Малуша дёрнулась, но я подняла свободную руку, останавливая её.

— Ты стала дерзкой, — прошептал Святозар. — Или слишком хорошо играешь.

— Может, я просто больше не боюсь.

Он усмехнулся.

— Боишься. Просто ещё не вспомнила, почему.

Я смотрела ему прямо в глаза.

И в этот момент за его плечом увидела Ратибора.

Князь стоял в конце коридора, в тени. Не двигался. Не вмешивался. Смотрел.

Святозар его не видел.

Ратибор видел всё: его руку на моём локте, моё лицо, Малушин страх.

Наши взгляды встретились.

Я не попросила помощи.

Не смогла.

Не захотела.

Святозар отпустил меня так резко, будто почувствовал чужое внимание кожей. Обернулся. Улыбка вернулась мгновенно.

— Княже.

Ратибор подошёл медленно.

— Ты заблудился?

— Родовая забота увела чуть дальше, чем следовало.

— Родовая забота в моём доме ходит с провожатым.

— Исправлюсь.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Святозар поклонился — достаточно вежливо, чтобы не дать повода к ссоре, и достаточно неглубоко, чтобы показать: он не сломлен.

Уходя, он поравнялся со мной и сказал едва слышно:

— Ты ведь помнишь, что должна сделать до пятой ночи?

Я не ответила.

Он ушёл.

Ратибор остался.

Малуша стояла у стены, белая как снег.

Я медленно коснулась локтя. Там, где пальцы Святозара сжали кожу, уже ныло.

Ратибор посмотрел на мою руку.

— Что он сказал?

Я подняла глаза.

— Вы же слышали.

— Не всё.

— Тогда спросите у него.

— Я спрашиваю у тебя.

В его голосе не было мягкости. Но была странная сдержанность. Будто он удерживал не меня — себя.

Я вспомнила слова Святозара.

До пятой ночи.

Пятая ночь. Обряд. Срок, о котором Малуша ещё не рассказывала, но дом уже дышал им.

— Он сказал, чтобы я помнила кровь.

Ратибор внимательно смотрел на меня.

— И ты помнишь?

Я подумала о Милене. О её страхе. О чужих пальцах на подбородке. О дороге в Стужин. О том, что настоящая Милена, возможно, знала больше, чем успела сказать.

— Нет, — ответила я. — Но тело помнит.

Князь ничего не сказал.

Только повернулся к Малуше:

— В дальний терем. Сейчас.

— Да, княже.

Я пошла мимо него.

И уже почти у двери услышала его голос:

— Милена.

Я остановилась.

— До пятой ночи осталось три дня.

Я медленно обернулась.

Ратибор стоял в полутёмном коридоре, и впервые за всё время мне показалось: он не просто подозревает меня.

Он тоже чего-то ждёт.

И боится, что я вспомню слишком поздно.